Крылья

Оставил под самой кровлей. Продуктов у него в обрез оставалось.

- Он говорил, что это от плохой воды, которая на Крышу падает. Она через уровни все глубже просачивается. Именно поэтому Город вниз растет. От смерти убегает. – Вера опустила голову. Закинула за спину руку, потрогала нарастающий рубец на шее.

- А, жили то они сколько потом?

- Пять дней еще… - Соврал я. - Пять дней не два. Это почти целая жизнь, если с умом. Если не спешить ни куда. Много это пять дней. А два… Мало совсем…

- А, как мы умрем? Как Гаст рассказывал?

- Не красивая смерть, Вера.

- Идешь себе, прыгаешь, шевелишься, говоришь… И коркой обрастаешь.

- Вначале спина… Потом живот… Руки ноги… Шея… Корка ломается, если шевелиться и оттуда кровь идет, а потом жижа какая то прозрачная… А потом вообще двигаться нет никакой возможности.

- Ложится человек и все. Весь словно из бетона, ни рукой, ни ногой шевелить не может.

- Корка в некоторых местах просвечивает еще и там видно как эта жижа бурлит, шевелится вперемешку с кровью… – Я на бетон совсем сел.

Не было у меня сил дальше идти. Просто не было и все.

- Не понимаю я, зачем мы идем и куда мы идем. Разве на Крышу только. Да вот – успеем ли?

Вера на корточках сидеть осталась. Только закачалась мерно как перед Тимом. Вот сейчас и песню петь начнет. Уже губы трубочкой складываются.

- Не надо, Вера. – Остановил я ее. – Не надо. Не пой. Мы же не мертвые еще.

- Может быть, Гаст и наврал это, все. Ты только не пой больше – не надо. Хорошо?

Вера поднялась на ноги. Нос и глаза рукавом вытерла, и на меня посмотрела сурово.

Светляки у нее на груди в пузыре, оранжевым светом полыхнули. Вот она Вера, Вера и есть.

- Пять дней – так пять дней, Самсончик. Хорошее это дело на Крышу идти.

- Как родились – так на Крышу и хотели? Неужели - теперь хотеть перестанем?

Взяла меня за руку, и дернула требовательно.

- Пошли! Какой, же ты Изгой, если на Крышу не хочешь?

- Пошли… - Соглашаюсь я.

- Я что против того, чтобы идти? Надо - так надо? Теперь, вот только Вере надо - так я и пойду.

Для себя уже ничего делать не хочется. Упасть и дышать.

- Бетон шершавый ладошкой гладить. Веру обнимать-целовать, и выцедить сладко остаток этой всей моей жизни.

- По капле.

- Всю.

# # #

Уиллисис шел вперед, едва каясь земли ногами, делая быстрые точные выпады, кланяясь и вращаясь, стремительный и неотвратимый. Уже трое, преградившие ему путь, лежали с вывороченными броневыми пластинами на груди, едва дыша от боли.