Поцелуй для спящей принцессы

Ниссель узнала об этом, конечно, не первой; к тому времени, как ей шепнула об этом одна из служанок, установилось позднее утро, и тело королевы наверняка успели накрыть плотной темной тканью, — почему-то здесь страшились смотреть на мертвых. Мертвых здеь сжигали. С самых древних времен. И королей, и нищих. Исключения не делали ни для кого. Идвиг однажды рассказывал об этом.

Большую часть года земля в Сведрии слишком твердая — устанешь копать. Да и усыпальниц не наберешься на всех.

После сожжения же от человека остается лишь кувшин с прахом.

Утёс этот называют Ладонью.

Потому, может, что он будто бы служит проводником между двумя мирами — тем, в котором возможно всё, и тем, где ничего уже не исправить. Он берёт человеческую душу, осторожно, но крепко, и переносит из одного мира в другой.

Или потому, что с него открывается захватывающий вид. С одной стороны — вся Нирра с возвышающимся на окраине дворцом. С другой — бескрайнее море, щупальцами своими уползающее за горизонт.

И ветер здесь даже в самый тихий день жутко шумный. Песни его больше всего напоминают вой. Плач, посвященный тем, чей век сочтен — из-за злого рока ли, из-за глупости.

А море — Северное в многочисленных летописях и море Жизни в сердцах рыбаков — простые городские жители по понятным причинам прозвали Сонным, хотя штормы оно выдаёт знатные, прославленные в тысячах легенд.

Ответственность за сожжение берут на себя родные.

А на Ладони собираются все, кто хотел попрощаться.

Королеву многие не любили. Прислуга никогда не одаривала королеву добрыми словами. В лучшем случае, говорила о ней с равнодушием — или не говорила вовсе.

Однако народу на утесе тем днем — третьим после дня, когда королеву обнаружили мертвой, — толпилось множество. По краям утеса стояли стражники: с некоторыми из них Ниссель даже была знакома лично. Они следили за тем, чтобы в толкучке никто не отправился ненароком в последний путь вслед за королевой…

Идвиг долго говорил о чем-то.

На нем была черная одежда — полностью черная. Заплетенные в тугую косу волосы не мог встрепенуть даже ветер.

До Ниссель долетали лишь обрывки слов.

Что-то о том, сколько добрых дел творила королева, какую любовь дарила этому миру.

Народ посмеивался. О причине смерти заявлений никто не делал, и все же ученик лекаря, который обслуживал королеву, шепнул по секрету одному своему приятелю — яд.