Холодное сердце пустыни

Почему не могу попросить Сальвадор о помощи? Ведь тебе-то это никак не поможет, так?

– Знаешь, даже если бы я не сомневалась, в том, что все у тебя выйдет – есть у меня глубокие сомнения в том, что Мансул уступит меня хоть кому-то, пока он сам в меня не наигрался, – спокойно произнесла Мун, – но, видишь ли, возможно, мне это не помогло бы, зато ты бы остался жив. Для меня это важнее.

– Мое право распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению, – Пауль качнул головой.

– Да, и какая жалость, что у меня такого права нет, – с пустотой, сводящей сердце, ответила Мун, глядя мимо Пауля, – вот только знаешь, в таких условиях – мне без разницы, для кого быть вещью. Для павлина Мансула, для шайтанова халифа, или для одного лжеца, что очень старается выглядеть благородным героем.

На самом деле она понимала, что её слова слишком жестоки для него. И их действительно хватило, чтобы Пауль замолчал.

– Мун… – в его голосе зазвучала такая глухая тоска, что самой себе ей захотелось залепить оплеуху.

В конце концов, он был неплохим парнем, и ранить его вот так – было некрасиво. Почему перед Мансулом у неё получалось разыгрывать глупую девочку, а с Паулем обнажалась именно её суть? Но все-таки… Быть неплохим – не значит быть действительно хорошим. Ведь не было у него даже в уме, если он выкупит её – распустить рабский ошейник на её горле. Иначе он бы сейчас об этом сказал.

У него – рожденного в Эффинах, где рабство было запрещено, никаких таких мыслей не было…

– Ты – свободен, Пауль Ландерс, – девушка качнула головой, – во всех смыслах этого слова.

Пауль упрямо сжал губы. Может быть, она что-то задела в его душе, но он продолжал упираться и явно не намерен был сдаваться.

Он ушел. Ушел, и Мун осела на пол, пряча лицо в ладонях. Господи, как же хотелось плакать… Но из-за кого? Из-за смертного? Какая глупость.

Серебристый смешок прошелся по её коже.

– Убирайся, Эльяс, – выдохнула Сальвадор, не поднимая глаз. Этот ублюдок не был достоин её взгляда.

– Ах, Салли, какая ты разбитая, – промурлыкал Ворон, присаживаясь напротив, – скажи, тебе ведь жаль юного Ландерса?

– Скажи-ка, Эль, – она ощерилась как голодная гиена, – а тебе самого себя не жаль? Я ведь буду убивать тебя настолько медленно, что ты забудешь, что вообще жил в мире, лишенном твоей агонии.