Дрянь с историей

Ева гневно куснула его за губу, вымещая собственное негодование — больно, но не изо всех сил и не до крови. Застонала, когда он сжал её бедро, притискивая к себе, обхватила ногами за талию. На поцелуй — яростный, колючий, клеймящий — ответила с той же жадностью. Выгнулась, теснее прижимаясь к сильному телу.

Серафим, не прерывая поцелуя, торопливо расстегнул на женщине блузку, стянул эластичное кружево, обнажая грудь. Сжал — мягко, осторожно, лаская кончиками пальцев. Поймал губами новый стон, рванул верхние пуговицы собственной рубашки.

Потом всё-таки прервал поцелуй и, ругнувшись, сел, чтобы расстегнуть рукава. Ева потянулась за ним, но с рубашкой помогать — или мешать — не стала. Стащила собственную блузку, отшвырнула в сторону и взялась за застёжку штанов мужчины.

Серафим, снова ругнувшись, содрал рубашку через голову, не расстёгивая до конца, и снова повалил Еву на кровать, возвращаясь к поцелую.

Она не придала значения, а он не сразу заметил, что что-то изменилось. Снова прервал поцелуй и раздосадованно проговорил:

— Сейчас, погоди, опять цепочка порвалась.

..

— А ты без личины ядовитый? — Ева и не подумала выпускать плечи, в которые жадно впилась пальцами сразу же, как получила такую возможность.

— Нет, но…

Недоверчивое изумление на изменившемся лице ещё немного подняло ей настроение.

— Ну вот и к чёрту твой артефакт. — Она одной рукой накрыла его шею и притянула к себе.

Сопротивляться и уточнять, действительно ли её ничего не смущает, мужчина не стал.

И это хорошо, иначе объяснение рисковало затянуться, потому что его своеобразная наружность всё же смущала, особенно светящиеся глаза.

И именно поэтому Ева обрадовалась тому, что цепочка артефакта опять порвалась.

Дрянин в этом своём изменённом — вернее, подлинном — виде по-прежнему слегка пугал. Но поскольку пугал не той реальной угрозой, которую мог представлять, а лишь наружностью, с этим стоило бороться, то есть привыкать и закреплять какие-то позитивные ассоциации. Что может быть в их ситуации позитивнее горячего секса?

Ева быстро поняла, что идея оказалась отличной.

Потому что без личины Серафим осторожничал ещё больше, и опасаться его после этого стало откровенно странно. Уже не прикусывал, понимая, что нечеловечески острые зубы могут причинить реальный вред, аккуратнее прижимал и прикасался, помня об острых когтях.

А ещё, конечно, язык. Она правильно запомнила тогда, он действительно был немного другим — длиннее, более узким и подвижным.