Обреченные

— Я понял не сразу, ты, должно быть, чем-то зачитался и витал в фантазиях?

Райт кивнул:

— Я не хотел подслушивать.

— Несомненно.

— А регги Фретерико тоже знает?

Анден рассмеялся и повторил с выражением лица таким, словно надкусил лимон:

— Регги Фретерико! Регги…

— Простите, — повинился Райт.

— О, нет! Не извиняйся. Данное обращение для этого брюзги подходит как нельзя лучше, — заверил Анден, улыбнулся чему-то своему и спросил: — С чего бы мне говорить ему? Если только ты ощущаешь перед ним ту же вину… — он прищурился и покачал головой, — не…ет.

Не ощущаешь. Только передо мной. Почему?

— Вы… — Райт задумался. Регги Фретерико он не боялся, а воспринимал чем-то обязательным и неизбежным. Наверное, с тех самых пор, как очнулся на собственных похоронах, Райт знал к кому следует идти. Регги Марго он готов был боготворить, но и она казалась почти обычной в сравнении с тем, кто сидел напротив. — Ваша откровенность не должна была достигать посторонних ушей.

— Брось, — беспечно проговорил Анден и махнул рукой.

Жест вышел красивым, изящным, аристократичным и при этом совершенно спонтанным. — Чем меньше недосказанности, тем лучше. К тому же, если ты не заметил, посторонних в этом замке не бывает.

Райт не смог не усмехнуться этим словам.

— Откровенность за откровенность, — предложил Анден. — Ты ответишь на некоторые мои вопросы, а я затем — на твои. Любые, — он вновь нахмурился. — Если они, конечно, остались.

— Еще как остались! — ляпнул Райт, и Анден расхохотался.

— Это к лучшему. Тогда я начинаю.

Расскажи, каким-таким образом ты попал в эдакую компанию. Насколько помню, их всегда двое.

Райт ничего не скрывал, он рассказал о себе даже чуть больше, чем, должно быть, требовалось.

— И ты не опасался, приходя в дом неизвестных, возможно, и колдунов?

— Я обреченный. Мне так-и-так все равно, — произнес Райт и удостоился печальной улыбки.

— Мы все таковы, — с легкой иронией в голосе, проронил Анден, — кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. И Фретерико, инквизитор, загубивший десятки, если не сотни ни в чем не провинившихся перед ним существ и людей ради кровавой и жестокой придуманной лживыми мерзавцами веры.

И я… еще хуже, способный подчинить себе любого, даже неосознанно... — он помолчал, добавив: — И Марго. Пожалуй, лишь существа и люди, не догадывающиеся о том, на что способны, могут жить в блаженном неведении по поводу своей обреченности. Но, поверь, нет ничего хуже самообмана. Он ведет к отупению, а значит, смерти разума.