Сколько волка ни корми

Бедные руки твои, бедные пальцы твои — во что превратились, костьми белыми стали, а кости эти посерели, скоро совсем уж лес тебя заберёт, да не волком по нему бегать будешь, а мертвецом злым, потерянным — потерял ты свою перчаточку, а я тебе её принесла, ты возьми её, возьми...

Гладят руку Врана ногти острые, уже не так ласково гладят — требовательно, с нажимом, почти в кожу его впиваясь.

— Возьми перчатку, — цедит голос. — Возьми перчатку! Ужели думаешь, мамка я твоя, чтобы всю ночь тебя упрашивать? Плачет по тебе мамка, глаз не смыкает, высохла вся, ножик твой в руках крутит — возьми перчатку, меня поблагодари, да домой к тебе пойдём, мамку твою утешим.

Единственного сына потеряла, мучается, места себе найти не может — сына единственного надо вернуть...

«Не единственный я сын», — вяло думает Вран.

Нечто совсем в бешенство приходит:

— Онемел ты, что ли? Коли есть тебе что сказать мне, так скажи, а не с мыслями своими разговаривай! Тут я, здесь я, Бая пред тобой стоит, пришла я с матерью своей, будем судьбу твою решать! Зайцем ты, говорил, стать хочешь? Или хорём острозубым? Ответь Бае с матерью её, ждать нас не заставляй!

Зайцы, хори, Бая с какой-то матерью, которая почему-то должна судьбу Врана решать.

.. Голос и впрямь на голос Баи похож становится, да только не трогает это Врана уже: совсем уж он чушь городит, совсем в склочно-крикливый превращается — не верит Вран, что способна Бая таким голосом на него визжать.

— Ах так? — зло выплёвывает нечто, и дёргается Вран от боли: ногти, нет — когти, когти настоящие в его руку впиваются и кожу злобно раздирают.

— Не говорит так, значит, Бая? А что ты знаешь о Бае? В глаза её заглядываешься, волос её запах вдыхаешь — осмелишься ли всё это при муже её повторить? Третьего волчонка от него уже родила, сильного волчонка, складного, век в лесу волком свободным проживёт, а не гнить там будет, как...

Руки Врана всё ещё легки — этим Вран и пользуется. Выкручивает руку, выгибает кисть стремительно — и вслепую пряжкой железной в сторону голоса тычет, лишь бы не слышать больше тарабарщины этой бессмысленной.

Шипит голос, снова его куда-то от Врана отбрасывает — и ещё большая тяжесть на Врана рушится, ещё больший жар по телу его разливается, и кажется Врану, что горят глаза его, грудь горит, что выжжет это нечто его сейчас дотла, если Вран нужное ему не выполнит — но Вран лишь упрямо зубы стискивает и глаза крепче зажмуривает.

И внезапно в настоящий сон проваливается.