Чайка с острова Мираколо

Сегодня паурозо еще не появлялась, хотя я всем существом чувствую ее голод. А еще — отвращение, боль и бессильную ярость. Я бы ушла, но кое-что меня беспокоит.

«Вкусная рыба», — зову я. В ответ получаю яркую мысле-картину моего трупа с разорванным горлом. Обомшелые, отмытые приливом плитки террасы все испятнаны кровью. Очень зрелищно, спасибо, пробрало аж до озноба. Пока я прихожу в себя, перепончатая лапа молниеносно выстреливает из темноты, хватает рыбину и исчезает. Я едва успеваю заметить мелькнувшую в проеме желтоглазую морду.

Влажная кожа лоснится глянцевым блеском, вокруг рта — кровавые язвы. Та-ак. Теперь ясно, почему она прячется.

Поднявшись, я изучаю столб, к которому крепится цепь. Толстое крепежное кольцо, на первый взгляд такое надёжное, все усеяно точками ржавчины. В одном месте металл даже начал крошиться. У паурозо хорошие зубы и ядовитая слюна, способная разъесть что угодно, поэтому цепь и кольцо клепали из особого заговоренного сплава. Даже мимолётное касание причинит хищнице серьезную боль.

Однако её это не остановило.

Вряд ли ей удастся освободиться таким способом, так как пластина слишком толстая, но в своей одержимости паурозо не желала этого понимать. Я знала, что все обладатели старой крови тяжело переносят неволю. Пусти рыбу в аквариум — и она привыкнет со временем, но паурозо — никогда. Я бы выпустила ее где-нибудь подальше от города, но кто же мне разрешит?!

«Я не могу тебя отпустить, — говорю как можно отчетливей. — Дождись полнолуния.

.. и все закончится само собой. Ты будешь свободна. Мы обе будем свободны. Не нужно себя калечить».

Два жёлтых огня загораются во тьме — и гаснут. Хищница молча сопит, но её глаза кричат так, что у меня закладывает уши. Мы обе задыхаемся от раскалённой ненависти. И всё-таки чутьё кьямати подсказывает, что отношение ко мне капельку изменилось. В мутной, глухой пелене злобы, затянувшей сознание паурозо, зажёгся огонек любопытства.

Рядом падает тень, отвлекая меня лишь на мгновение, но хищнице этого достаточно.

Снова гремит цепь, я оборачиваюсь — но уже поздно. Блюдо исчезло в норе.

— Ну, Карита! — говорю я с укором.

Что ж, по крайней мере, она схватила рыбу. А могла бы меня. За ногу.

Алессандро улыбается:

— Как вы ее назвали? Carita? Милосердие? Очень подходяще.

Я ловлю глазами его улыбку, и почему-то на душе становится чуточку легче. Ядовитая сеть, которой опутала меня паурозо, сгорает, осыпаясь клочьями пепла.