Евсения

Я хочу сказать, как много ты для меня сделал. Даже, когда совсем еще не знал, ты уже меня спас - разбудил от долгого-долгого страшного сна. И я так тебе за это благодарна, - провела я пальцами вдоль раскрытой мужской ладони, а потом обхватила ее своей. – Я никогда ни за кем не ухаживала, до тебя. Я никогда никого не обнимала, до тебя. И никогда еще не делала того, что собираюсь сделать сейчас… с живым человеком, не с каменным алтарем… С тобой. Потому что не вижу другого способа тебя «разбудить»… Прости меня за это.

Я не знаю, получится ли у меня, но, уверена – это единственный для нас шанс. Потому что ты умираешь, Стах… И я это вижу… - замахнула быстрым движением на него. А потом, уже сидя на мужчине, сгребла с груди одеяло и, выдохнув, сложила узором пальцы, прижав их прямо к ее центру…

Сила ударила в виски с таким напором, что я невольно откинула назад голову и зажмурилась. Она заметалась внутри меня, как водный поток, загнанный в ловушку запруды. Не знающий выхода, он ожесточенно противился тому, куда упорно направляла я.

В голове, яркими всполохами закружились картинки: падение с моста, Стахос, смеющийся мне вслед на клеверном лугу и он же с пляшущими в черных глазах купальными кострами. И мне уже стало казаться, что меня саму вот-вот разнесет вдребезги этим мечущимся внутри напором, когда ярче всех остальных перед зажмуренными глазами всплыла самая последняя из картин: «…Потому что ты и есть – моя душа. Как отражение в божественном зеркале. И я… я люблю тебя…».

- Я люблю… тебя, - обдав жаром, понеслась огромная сияющая изумрудом волна через прижатые руки в лежащего подо мной мужчину. Сначала с невыносимым нажимом, от которого меня ощутимо стало потряхивать, а потом все спокойнее и тише… До последней капельки… Как плата за все, что когда-то причинила другим. Мучительная, томящая плата. И уже сползая со Стаха к стенке я, наконец, впервые в жизни осознала, что же это такое, отдавать себя другому, до донышка, до самой последней черты… А потом окончательно провалилась в опустошенную тьму…

- … а вот мы сейчас и проверим, насколько.

Рот свой открывай.

- Да зачем? – в ответ, возмущенным шипением. – Он горький.

- А затем, что надо подстраховаться… Ох, безголовый, самоуверенный мальчишка, что бы я твоему отцу сказал?

- Говори тише… Хран, а ты становишься сентиментальным. Вон уже и глаза подозрительно покраснели.

- Ага, как только оклемаешься, посмотрим, у кого они покраснеют. И не только глаза.