Евсения

- Плодотворная - картошка зимой в погребе, а я тебя, уже в который раз просить буду, - в ответ, тяжко вздохнула я. – И, если ты меня и сейчас не послушаешь… Стах, не приходи больше сюда. Я сама тебя найду, как только… смогу.

- Это и есть твоя просьба?

- Да. И очень серьезная.

- Хорошо, - склонил голову набок мужчина. – Тогда и ты мне пообещай, что обязательно это сделаешь.

- Торжественно клянусь. Если ты мне мою свистульку вернешь.

- Ты же ее выбросила?

- Погулять выпустила, попастись в травке. Это же – кентавр.

- Кентавры – не кони. Они в траве не пасутся, - серьезно заметил Стахос, а потом качнул головой. – Ладно, забирай. Только, она-то здесь причем?

- А вы теперь с этим кентавром для меня – одно целое. Я по ней тебя и найду.

- Понятно, - внимательно посмотрел на меня мужчина. Ну, не объяснять же ему на пальцах, в самом деле, как моя магия действует. Да и вообще, не время сейчас этим заниматься:

- Стахос, мне пора, - заглянула я в его бездонные глаза. – Скоро рассвет.

- Ну да, - вздохнув, окинул он взглядом небо над моей головой. – Значит, вариант с веревкой точно, не наш?

- Сам ей обмотайся. Вдруг, по дороге в Букошь заснешь, - освободилась я из теплых мужских объятий, тут же зябко передернув плечами. – Прощай, Стах.

- До свидания, Евсения. И помни, я тебя нашел. А значит, не потеряю. Даже без свистульки…

Обратно я уже не спешила, аккуратно прыгая по камням вдоль Тихого ручья. Временами на них же замирала, повторяя шепотом свои слова Стахосу и его мне ответы.

Шла и… как это… слово умное… анализировала. Да, приводила в порядок собственные, незнакомые мне мысли и ощущения после этой встречи у орешникового тына… Ведь, почему мне больно резанула по сердцу увиденная утром картина на подружкиной кухне? Да потому, что, даже сквозь дриадский охранный инстинкт, приглушающий происходящее, даже сквозь пелену наброшенной личины ощущала всегда мерзость и холод от чужих, нежеланных прикосновений. А сейчас… А что сейчас? Сама же к «чужаку» в объятья и нырнула. И выбираться из них не спешила, вдыхая запах мужского, пряного тела. И если раньше «принимала» в Стахосе лишь его удивительные глаза, пробудившие меня от многолетней «сорной» спячки, то теперь, с изумлением начала понимать, что и он сам, весь, целиком: с руками, телом и голосом мне тоже благоприятен… Вот ведь, дела…

- Но, целовать я его все равно не буду. Если конечно, выживу, - уверив саму себя, рухнула, наконец, на мягкую лежанку.