Мурлыкать и танцевать

Граф приоткрыл один глаз, как будто своеобразно подмигивая ей, и хлопнул рукой по постели, приглашая ее то ли сесть рядом, то ли… если не лгать хотя бы себе, то Элсбет не знала, хочет она, чтобы за этим жестом скрывалось что-то другое, или нет. Но в любом случае воспитание не позволяло ей поступить так, как хотел этот наглец. Она предпочла сесть на пуф у трюмо, и попыталась прожечь Россетти взглядом. Тот только по-кошачьи фыркнул. Он молчал, явно ожидая какого-то ответа, и Элсбет, для которой тишина была весьма неловкой, наконец, произнесла:

— И что вы теперь будете делать, граф? Надеюсь, покинете мою спальню? Это в конце концов просто совершенно неприлично и неприемлемо! Я незамужняя девушка и ваше присутствие меня компрометирует.

Если кто-то узнает…

— Если, — перебил ее Россетти с улыбкой. — А насчет того, что я вас скомпрометирую… несмотря на то, что вам, несомненно, понравится, вас это расстроит, а это в мои планы не входит, — его улыбка стала еще более обворожительной.

5

Сначала Элсбет не поняла, что он имеет ввиду. Затем медленно покраснела, глаза ее расширились, она вновь набрала в грудь побольше воздуха, соскочила с пуфа, взяла одну из подушек с кровати — благо, их было много, и граф не занял собою и половины постели, хоть и развалился четко посередине — и от души треснула его подушкой по наглой морде!

— Ты наглый, бессовестный, самоуверенный тип! — приговаривала она, и при каждом слове вновь била подушкой. Россетти не смеялся, нет.

Он громко ржал, что его же вороная лошадь Морион, и вяло делал вид, что пытается отбиться, забавно взмахивая руками.

— Пощади, о Властительница Подушек! Я готов капитулировать немедленно, признавая свое полное поражение! — заявил он, важно надувая щеки. Синие глазищи сверкали, волосы растрепались еще больше, и вместо того, чтобы еще раз стукнуть его подушкой, Элсбет вдруг провела рукой по прямому, точеному носу, и обвела пальцами контур бровей.

Должно быть, раньше именно так его не прерывали, так что граф замолчал и завороженно следил теперь за ее руками.

Элсбет окончательно решила, что если она бьет кого-то подушкой, а этот кто-то нагло валяется тут и смеется, то он обязан как-нибудь компенсировать свое присутствие. И сделала то, что хотела еще очень давно, практически каждый раз, как он, растрепанный и блистательный, появлялся на очередном приеме. Она зарылась пальцами в мягкие пряди его волос.