Tabula rasa

– Я включил все динамики в зале, и заиграл нечто одновременно нежное и бравурное. Но перед глазами у меня все время вставал другой образ, невольно сбивая тему, чего, впрочем, никто не заметил... Образ Лорелей, чуть агрессивной и смертельно притягательной...

– Сегодня у тебя получилось просто чудесно, – сказала Артамис, когда я вернулся за стол.

– Не говори так, иначе я подумаю, что это была лебединая песнь, – пошутил я.

И тут за дверями раздался шум...

Лицо Лорелей соткалось из тумана.

– Бард! – тихо прошептала она. – С возвращением.

Кажется, я взвыл...

7

– Как ты попала сюда?! – спросил я. – Как?! Ты знаешь, как все случилось? Тебе тоже грозит опасность...

Она покачала головой.

– Нет. Не грозит. А вот тебе – да. Но все еще может быть прекрасно, Бард. Теперь ты король по праву. А я могу стать твоей королевой. Могу вечно любить тебя. Ты можешь еще быть счастлив. Очень счастлив. Скажи только – да.

О, эта улыбка... И эти чудные, искристые глаза змеи, при взгляде на птицу, которая не может и шевельнуться.

Только удерживал меня не страх или гипноз, ни даже гнев или ярость. Я заметил еще раньше, что попросту привязан к больничной кровати мягкими, но прочными жгутами. Объяснить это можно было двояко – как чисто медицинскую предосторожность, или... полно, я же отлично знал, для чего это все. Я все отлично помнил, и отлично все понимал – теперь, больше чем когда бы то ни было...

Я покачал головой.

– Исчезни, – сказал я и закрыл глаза.

Она мягко и нежно поцеловала меня в лоб.

– Я приду к тебе позже, – пообещала она. – Тебе еще нужно ко всему этому привыкнуть. Но поверь мне – лучше тебе согласиться. Иначе – тебе еще есть что терять, любимый.

– Больше нет, – сказал я тихо.

– У тебя еще остался ты сам, – напомнила Лорелей.

8

Конечно, я так и не сказал им – "да".

9

Как обычно – прекрасное утро. Свежий ветер врывался в окна весло и беззаботно, ероша мои волосы.

Я поднял голову и бессмысленно огляделся – я лежал на полу, скорчившись на великолепном пушистом ковре, еще со вчерашнего дня полностью одетый, разве что успевший расстегнуть воротник и развязать галстук, в смятой и перекрученной одежде, будто после хорошей пьянки.

Господи, какая жуткая ночь...

Кто бы знал, что вспоминать – это так больно.

Но достаточно. Теперь я помнил все – достаточно для того, чтобы сделать теперь больно кому-то другому.