Отдай туфлю, Золушка!

Побацав по струнам, я попыталась определить, где какая тональность.

– Видимо, я погорячился, решив, что с лютней ты управляешься так же хорошо, как с вилкой, – насмешливо отметил Марион.

Я не стала комментировать его издёвку. Прислушивалась к звучанию, пыталась различить какие где аккорды и лады. И внезапно вспомнила: мама очень хотела, чтобы я росла девочкой-девочкой. До последнего отращивала мне длинные косы. Я смогла избавиться от них только на выпускной в одиннадцатом классе. Мама ворчала на джинсы и шорты, покупала мне тысячу и одно платье.

Ругалась на папу, что он мне даёт мотоцикл. Учила меня кройке и шитью. И я так злилась, когда на мои шестнадцать мне подарили швейную машинку! И ещё: именно мама настояла, чтобы я училась в музыкалке. Меня отдали на «скрипочку», а искусство аккордов показали пацаны во дворе. Я, конечно, не владела игрой на лютне, но… Пальцы! Пальцы-то не обманешь!

– Под небом голубым…

Ну не КиШа же петь прекрасному принцу, верно? А песня Гребенщикова была самой средневековой из тех, что я знала.

Конечно, я немного косячила, немного путала струны и лады, но… Когда я допела и в упор торжествующе посмотрела на Мариона, то увидела, что принц растерял свою меланхоличность. Он был взбудоражен, глаза его горели.

– Не знаю, кто ты и откуда… – начал было он, но дверь распахнулась и появилась та самая женщина.

– Доброе утро, господа, – многозначительно намекнула она. – Не скажу, что рада приветствовать вас в своём доме в столь… поздне-ранний час…

Часы и правда отсалютовали четыре раза, словно подчёркивая слова хозяйки.

Женщина зевнула, помахав пальчиками перед пухлыми ярко-красными губами. Марион оглянулся на неё.

– Кара, я, видимо, должен извиниться? – уточнил холодно. – Или нижайше благодарить тебя за то, что ты… оделась и больше не смущаешь мальчишку?

– Только не говори, что ревнуешь, Марион! Это было бы так глупо!

Рыжуля опустилась в кресло, а я невольно отметила, что перед этим Кара немного приподняла кринолин вишнёвого платья. Но сидеть, видимо, всё равно было неудобно: моститься приходилось с краюшку.

Принц поднялся, поцеловал подставленные ему нежные пальчики.

– Конечно, ревную. Раньше Офет любил только меня, а теперь будет разрываться между преданностью своему принцу и вожделением твоего прекрасного тела. Я, знаешь ли, не готов делить с тобой моих верных рыцарей.

– А придётся. Уж больно кавалер хорош в постели! Почисти мне померанец, будь добр.

Марион взял апельсин из вазы и ножом принялся освобождать его от кожуры.