Тайные улицы, странные места

Мама Лариса смущённо засмеялась, глянула на спутника, словно призывая его в свидетели.

— Виталий предложил поехать. На катере. Ненадолго совсем. Вот я и отпросилась. На полдня. Кстати, знакомься. Это Виталий. Мой друг. А это — Евгений Павлович Смоленский. Мой… сын. Ты, наверное, думал, он помладше, да?

Женьке захотелось крикнуть, чтоб замолчала, не говорила таким тоном, как будто извиняется, за сына. Будто вообще, за то, что он есть. А ещё больше захотелось дёрнуть мать за руку и стремительно вышвырнуть из этой реальности, этого времени, забросить обратно домой.

Туда, где Боцман, телефон с Маринчиком, сардельки с макаронами. Где она — его мама, и ей не нужно красить волосы и прикидываться, что самостоятельная, молодая, где её любят не за это вот яркое платье и накрашенные глаза.

Молчание затянулось бы, потому что Норис не ответил, разглядывая Женьку из-под своей киношной шляпы, но сбоку, откуда доносился хруст гальки под шагами, раздался голос и Женька, который совсем забыл о новых посетителях, вздрогнул.

— Ча-ак? — с сердитым удивлением протянула Ана, останавливаясь почти рядом с Женькой и осматривая двоих у бревна, — я что-то не поняла, Чак? Ты же сказал. Мне сказал. По телефону…

— Угомонись, — подал голос Чак.

— Я… — в коротком слове зазвучали злые слезы, но одновременно — испуг. Ана умолкла.

Ветра нет совсем, пришла в голову Женьке глупая мысль. Так странно. Нет совершенно, разве бывает такое. У нас.

И вот тут Норис узнал Женьку. Глаза блеснули сильнее, зубы ощерились, как у зверя.

Шагнув вперёд, он усмехнулся, суя руки в узкие карманы белых чиносов.

— Так это ты, пащенок? У озера ты скакал вокруг своей тёлки, да? И какого хера я вижу тебя тут?

— Виталий, — воскликнула мама Лариса негодующим тоном.

— Помолчи, — распорядился Норис, дёрнув плечом одному из своих парней.

Тот ступил за спину Женьке и заломил ему локти.

Другой аккуратно толкнул маму Ларису в плечи, не давая кинуться на защиту сына.

— Какого притащили сюда малую? — невыразительно спросил Норис, по-прежнему разглядывая Женьку и не вынимая рук из карманов.

— Ну дык, — прогудел из-за спины Женьки расстроенный голос, — мы ж думали… Она сказала. Сбрехала, выходит?

— Отпусти его!

От крика Норис поморщился.

Женька рванулся, почти ничего не видя — глаза заволокло бешеными слезами. Мать пыталась прорваться, но два накачанных лося несильно отталкивали её, шагая из стороны в сторону, так что ему было видно то искажённое страхом лицо, то край платья или вскинутая рука.