О чем поет вереск

Мидир даже немного удивлен, что сегодня пострадал совершенный Мэрвин, а не он.

Старший брат бросает нож на блюдо, встает и уходит, хлопая дверью. Отец застывает холодным изваянием. Прибор в руке мамы слегка подрагивает. Мидир нарочно громко прокашливается, но Синни все же всхлипывает и закрывает лицо ладонями.

Обед безнадежно испорчен…

…Теперь, когда Мидир миновал порог двух с половиной тысяч лет и почти добрался до трех, он понял, отчего отца раздражали подобные разговоры. Если бы его собственный сын начинал разговоры о войне и крови при матери, сам Мидир смело взялся бы за розги, а то и за каленое железо.

То, что было разумным согласно Слову и не требующим объяснения для волков, тяжелым отпечатком ложилось на жизнь Синни. Безгрешный старший брат вдруг показался таким же неоднозначным, как младший…

Мидир потряс головой, избавляясь от лишних мыслей, и понял, что почти пришел. Вот мимо проплыли запертые двери в покои Мэрвина, вот – в его собственные, а третья дверь вела к Мэллину.

Мидир смирил обуревающие его воспоминания и страсти, вздохнул шумно, а потом зашел к брату совершенно бесшумно.

За три тысячи лет разлада и пару дней неопределенности эти покои ничуть не изменились. Кровать стояла в глубине комнаты и не с первого взгляда открываясь вошедшему.

Белела спина в тонкой нижней рубашке, вихрились темные пряди брата. В отблеске молнии Мидир присмотрелся, а потом едва сдержал улыбку: в изголовье, за подушками, сокрытый магическим щитом невидимости и безвременья, сидел лоскутный Фелли.

Надо понимать, охранял сны. Интересно, Мэллин хоть помнил, что спрятал там свою игрушку?

Щиты, похоже, старинные.

Мидир подбросил дров в камин, бесшумно прошел к кровати и уселся на край, примяв своим весом перину. Брат недовольно завозился, слегка повернул голову, сонно захлопал глазами, не выражая ни удивления, ни страха, вообще ничего.

– Нет, ну надо же… Знаешь, братец, ты, конечно, красавец, но так и поседеть можно: без предупреждения ходить по снам, – забубнил, отворачиваясь опять к стене: – вот казначей точно поседел бы, он тебя боится жуть как, будто ты фоморский старый бог, этот, одноглазый который, хотя Айджиан мне тоже никогда не нравился…

Мидир хмыкнул, и брат осекся, мгновенно напрягся всем телом и подпрыгнул пружинкой, как мартовский заяц.

– Мидир?! Ты? Так ты?! Ты не?! – огромные, потемневшие от расширившихся зрачков глаза разглядывали его в упор.

– Я не, – Мидир хохотнул, – я ещё как не! Я тебе не снюсь, если ты об этом.