О чем поет вереск

– А ну не смей пер-р-редр-р-разнивать своего кор-р-роля!

Мидир рычал не от злости. Просто потому, что тут, в сердце грозы, ужасно хотелось рычать.

До него долетел хохот брата, наполовину съеденный ветром и шумом воды, но все равно различимый. И этот хохот был понимающий и поддерживающий.

– Да куда ты?

Спина в мокрой рубашке вновь мелькнула, огибая флигель, и скрылась за поворотом.

– Мэллин!

Мидир повернул вслед. Мощная ветвь очередной молнии прочертила небо, высвечивая черный силуэт уже на середине ската крыши.

На секунду показалось, что это не Мэллин, а какой-то незнакомый волк, по недоразумению принятый им за брата. Или призрак, чья душа не нашла упокоения в мире теней и будет бродить по Нижнему миру до скончания дней. Мэллин приподнял кларсах привычным жестом, и ощущение пропало.

Первого перебора струн Мидир не услышал, зато второй дополнил гром, и королю показалось, что даже стихия сдает позиции перед волками.

Выть хотелось неимоверно, а лучше – рычать, но что-то сдерживало.

Может, потому что огоньки горели в окнах, там были подданные, пугать их без причины не хотелось.

Мидир шагнул ближе к брату. Короткие волосы Мэллина слиплись черными сосульками, несколько прядей торчали в стороны, подобно рожкам виверны. Глаза зажглись ярким золотом, и он запел. Звуки любовной баллады прорастали из души и дополнялись шумом дождя, прося выпустить внутреннего волка. Мэллин провыл тот же самый мотив без слов, и Мидир не выдержал: от его рыка дрогнули стекла, притих дождь, рванулись невпопад две молнии, приветливо громыхнул небосвод – здороваясь, признавая права владыки Светлых земель.

Мидир завыл снова, а Мэллин поддержал его…

Сколько они так развлекались, пытаясь перевыть и перерычать друг друга, кларсах, гром и вой ветра в печных трубах, неизвестно, но победа каждый раз доставалась Мидиру. В самый глухой, волчий, час ночи, когда он окончательно перестал сдерживаться, его рык сотряс каменную стену, а за отзвучавшим эхом пришло небывалое освобождение.

Выть и рычать хотелось теперь просто ради баловства. Это было приятно: не сдерживаться и не щадить ничьих хрупких чувств, быть волком, быть собой не только на встрече Трёх.

Мэллин улыбнулся довольно, махнул рукой, зазывая дальше, и поднялся до конька крыши. Ловко и уверенно прошел по нему, вспрыгнул, легко подтягиваясь, на крышу поменьше – маленькую, квадратную, от балкончика или пристройки.