Путь Жаворонка

Корнелий твердо решил не выдумывать себе химер... но, в сущности, какая разница, чей он на самом деле сын, если он таков, каков есть. Какая разница сердцу, кто ты и откуда взялся, раз уж оно к тебе лежит.

– Но он будет фехтовать? – спросил Корнелий у Фоско.

– Он уже фехтует, съер Корнелий. Вы сами видели. Когда этот котенок наберется опыта, он превратится в леопарда.

Лантек, изо всех сил старавшийся не рассмеяться, попытался придать себе хищное выражение лица. Получилось, надо сказать, не очень. Он чувствовал, что Корнелий хорошо к нему относится, но для него это было естественно – ведь и сам он хорошо относился к Корнелию.

Он ко всем на свете изначально был доброжелателен. Он послужил Фрайну, послужил Вилко, служил теперь Корнелию. Но Корнелий – Воробей это чувствовал – был особенный. Это был человек, для которого существовали вещи, каких он никогда бы не сделал. Корнелий был благородным человеком. Это был закопченный булат, как определил его Лантек в первую же минуту.

И если бы Корнелий и Лантек сказали друг другу о том, что было у них на сердце, то у одного из них вышло бы: «Ты мне как сын», а у другого: «Ты мне как отец».

* * *

А золотой голос Лантека Корнелий услышал через много дней и совершенно случайно.

Он шел по лагерю по каким-то неважным делам и заметил сидящего в тени палатки местного старичка-ашуга с его ковриком, который пытался здесь заработать, развлекая праздных солдат. Его сморщенное лицо с кисточкой козлиной бородки и жидкими усами, стекающими к ней, уже примелькалось в лагере, и сам по себе он не привлек бы внимания – Корнелий не был поклонником горлового амроккинского пения.

Однако напротив старичка, ловко скрестив ноги, устроился Лантек, склонивший свой острый нос над палиардом. Старик был вооружен дутаром – инструментом с двумя струнами, длинным грифом и корпусом, похожим на продолговатую дыню в разрезе. Оба они выглядели как заговорщики, и Корнелию захотелось понаблюдать за ними. Старик неважно говорил на языке метрополии, а Лантек, тот по-амроккински знал пару слов, не имевших к музыке никакого отношения.

– Так можешь? – спрашивал старик, и из-под его пальцев вырывалась длинная пронзительная трель, поднимавшаяся куда-то вверх, в выцветшее небо и надолго повисавшая в воздухе. Лантек вежливо поджидал, пока звук исчезнет, и добросовестно принимался терзать свой палиард. На немузыкальный корнеев слух, по неблагозвучию подобие в совершенстве достигало оригинала, однако юноша остался недоволен.