Сердце степи

Умтан издал пронзительный вскрик хищной птицы в небе над степью, а следом - ржание лошади, и ягет вступил, задавая ритм бешеной скачки в летней траве, что ещё не потеряла зелёный цвет.

Камайя расстегнула плащ. Ткань цвета густой тёмной крови скользнула по крупу гнедого, и тонкий костюм, расшитый мелкими золотистыми брызгами по красной двухслойной вуали, колыхнулся, повторяя очертания гибкого тела. Она спрыгнула с гнедого, и Руан отвёл его чуть подальше, давая ей место.

Крик хищной птицы повторился. Тонкие руки сплетались и расплетались под звуки ягета.

Дым плыл, дурманя, и прямо перед ней хасэг в расшитом халате, не отводя жадных глаз от угадывающихся под красной тонкой тканью контуров тела, схватил кусок жирной баранины и сунул в рот, измазав подбородок. Камайя повела бёдрами, потом ещё раз, а потом быстрее, быстрее, стремительнее, и тысячи крошечных блестящих кружочков мелькали, а те, что покрупнее, нашитые на широкий пояс, звенели, вспыхивая искрами огня. Её тело извивалось, как гибкое тело ящерицы. А вот и Бутрым. Небеса… ну и рожа. Бёдра неистово двигались, дрожали золотистые брызги на ткани, и она вдруг взлетающим языком пламени прыгнула в сторону, стремительно, гибко, без разбега, вверх, почти сворачиваясь в кольцо, доставая пятками до затылка, и волнистые волосы взлетели, укутывая её пеленой дыма.

На пол. Она - жаркий ветер, что спрятался в траве, дрожа, но поднимается, поднимается, тревожа росу. Руки - продолжение тела, они вплетаются в музыку, в этот дым, связывают натянутые взгляды степняков, сидящих перед ней, и их пальцы, блестящие от жира, сжимаются, замедляются.

Бутрым пронёс кусок мимо рта. Он что, пьян? Ритм ягета стучал в груди, и тело упруго, порывисто прогибалось, без единой ошибки воспроизводя заученные, выверенные, отточенные, доведённые до совершенства движения. Бутрым подался вперёд, ощупывая взглядом то, что мелькало под тонкой пеленой двойной красной вуали, пытаясь разглядеть, но костюм был не так прост.

«Ты - пламя.

Ты - ветер. Танцуй!» Она танцевала, и взгляды скользили, привычно, знакомо, только Харан опустил глаза, как всегда. Жирные подбородки, жирные пальцы, пятна вонючего бараньего жира на потных халатах, подошвы расшитых сапог в богато украшенных подушках… Степные дикари. Чей-то взгляд отчаянно жёг кожу. Музыка таяла, и пламя иссякало, гасло. Два гибких извива, и снова на пол, угасая, утекая, успокаиваясь… Всё.

Тишина была долгой, потом кто-то хрипло прокашлялся.