Два крыла

Отец говорил, Роске крылья ненависть дала, но разве Ярка не плакал злыми слезами, глядя на одинокого Гнеда? Разве не клялся отомстить за отца? Разве нет его, Яркиной, крови в земле, что не хочет под Адаром быть? Разве зря порох изводил и шашку точил? Зря ночами замученные и казненные снились, деревни сожженные, поля, давно не паханные, а боями растерзанные? Зря уговаривал командира: «Ничего, что ростом не вышел. Зато там пройду, где никто не сможет. Возьмите, моя ненависть, может, посильнее какой взрослой будет»?

Лучше бы и не вспоминал – заскребли слезы.

Как не хочется умирать! Сейчас умирать, когда загнали Адара, обложили точно пса бешеного.

Как матери-то скажут? Придет командир, снимет шапку… От отца у нее рубаха праздничная, малиновая осталась, да купленный на ярмарке в подарок кувшинчик расписной. От Ярки же – и вовсе ничего. Не берегут мальчишки одежду и другие у них радости-сокровища. Улететь бы к маме, хоть на минутку увидеть, повиниться за все. Шепчет Ярка: «Ненависть моя, у меня два крыла», – и гулом отзывается земля.

Скачет Адар с приспешниками, все короче Яркина жизнь. Вон и солнце край за горизонт опустило, уже не желто-зеленая, черным да красным покрывается степь. Тянутся алые лучи далеко-далеко, туда, где ждет сейчас командир, волнуется, кусает ус. И дальше, к низенькой хатке. Обливает теплом завалинку, на которой сидит после трудов вечерних мама, уронив на колени руки с набрякшими венами.

Суета поднялась в лагере, заржали кони, загремели голоса. Поверх всех ложится густой, дымом прокопченный:

– Показывай добычу! – Перед Яркиными глазами заблестели хромовые сапоги.

– Глянь, Петка, в этого ты палил?

– Он, гаденыш, – к пленнику наклонился мужик с черной бородой, ухватил за грудки. – Это же ты навел на Осиную падь! Скольких тогда порубали! – рычит связанному в лицо. – Брата моего от плеча развалили. Ах ты…, – тяжелый кулак прилетел Ярке в глаз. Вспыхнул красноватый рассвет, рассыпался алыми искрами.

– Поднимите, – приплыл Адаров голос.

Подняли, встряхнули, поставили.

Вот он – кто степь насилует, кто хочет ее под своей нагайкой держать. Седина ранняя в волосах серебрится, глаза умные, да холодные.

– Что, Адар, твои псы одного мальчишку боятся? – насмешка в Яркином голосе так и брызжет. – У себя в лагере стерегут и даже руки не развяжут.

Ночь идет на степь, только бы вырваться из этого круга, а там – укроет. Страшно умирать. Обступили бандиты, шашки у них поблескивают. Дадут приказ – разом покрошат.

Смотрит атаман.