Ворлок из Гардарики

— Прошу простить нас, что нарушили твой покой, — вел дальше предводитель норвежцев. — Хрофт свидетель, я хотел передать тебе немного еды и питья, но меня убедили, что здесь нет никого живого, — он сверкнул глазами в сторону Гуннара, который едва заметно развел руками.

— Никого живого... — вдруг проговорила старуха высоким дребезжащим голосом. — Нигде нет никого живого! Все живые — мертвы, а все мертвые — живы! Волк рвется с цепи! Быстро строится Нагльфар! Выросла омела[3]!

От звуков ее голоса, от непонятных слов, от грозной уверенности, звеневшей, словно вечевой колокол, Вратко поежился.

Холод побежал между лопатками. Он смотрел на бывалых, опытных в битве, повидавших жизнь воинов. Хирдманы Хродгейра, открыв рты, внимали древней вещунье. В глазах их плескался суеверный ужас.

— Вы — вольные люди, искатели славы и добычи! — продолжала старуха. — Вы вечно в пути, вечно спешите за удачей. Гонитесь, гонитесь за ней, а получаете в награду только смерть и разочарование... И никогда, до скончания веков не прекратит вас гнать по жизни зависть и жадность, гордость и спесь! Здесь, в этом фьорде, тоже когда-то жил такой.

выходил в море отсюда и сюда возвращался зимовать. — Прорицательница вытянула вперед руку с длинными, закручивающимися ногтями. — Однажды он услышал о земле, наполненной золотом и самоцветами, как наши берега камнями. Он решил достичь ее, во что бы то ни стало. Слушайте, викинги о хевдинге Ингольве, которого завистники прозвали Жадным Хевдингом!

Речь старухи полилась словно волна жара из очага, когда присаживаешься рядом с ним в морозный день.

Ее слова проникали в сердце каждого, кто их слышал, и превращались в образы.

Вратко словно воочию увидел перед собой серые волны северного моря, низкое небо, придавленное к земле тяжелыми, комковатым тучами, и упрямо рвущийся к неведомой земле корабль...

Корпус дреки содрогался, жалобно поскрипывая всякий раз, когда очередная волна догоняла его и ударяла под просмоленный зад. Будто просил роздыху. Но пестрое полотнище паруса жадно ловило стылый ветер, шкоты натянулись струнами лиры сказителя и звенели в такт ударам волн.

— Скоро ли? — белобрысый крепыш в куртке из дубленой кожи хмуро почесал толстую ляжку. — Уже шесть ден парни без земли.

Тот, к кому он обращался, молчал. Обняв штевень, он глядел на волны, на недосяжную линию окоема, не прикрываясь от оседающих на бороде и одежде соленых капель.

— Знал бы, харчей поболе запас бы... — продолжал тянуть светловолосый, не переставая почесываться.