Паладин неприкаянный

А что я делал всё это время, с тех пор как очнулся в подземелье, похожем на малобюджетный вариант убежища из Фоллаута?

Убивал.

Убил тех троих на свадьбе, охранников при побеге. Сломал шею напавшему на меня в дровянике. Убил орков: целенаправленно, жестоко. И как вишенка на торте — заколол Анжея этого. Прихлопнул, как насекомое. И никаких угрызений совести. Будто это не меня учили в детском саду, в школе, в институте, что жизнь священна. Что убивать плохо. Плохо, конечно. Только посмотрел бы я на этих учителей на моём месте.

Шею задело что-то твёрдое.

— Ты убит.

Я вскочил и обернулся на голос, запоздало покрываясь испариной. Дара, едва различимая в темноте, бросила в костёр ветку, которой ткнула меня в шею.

— Я так над Повом шутила. Его это бесило.

— Пов?

— Брат. У тебя его ненаглядный трофей на ногах, — Дара показала на берцы.

Я сел обратно, пододвинувшись и приглашающе похлопав по расстеленному на земле плащу. А ведь могла и ножом по горлу чикнуть. Ну, раз сразу не убила, то и бояться нечего.

— Чего не спишь, Дара?

— Днём отдыхала. Сейчас подремала тоже. Моя очередь смотреть.

Чудная она, конечно. Не понять, что у неё в голове творится.

— Ты ведь давно могла убить меня и убежать.

Дара бесшумно села рядом, прислонившись плечом к моей руке.

— Зачем? Ты добрый. Старшая тоже добрая. Еды много, одежда хорошая. Люди красивые.

— И вкусные?

— И вкусные, — согласилась Дара. — Особенно голова.

— Пока ты со мной, людей есть не будешь.

— Знаю. Мясо — еда мужчин.

Удивительно, как быстро орчанка приспособилась к новой жизни.

— Ты меня, наверное, ненавидишь, ведь я убил твою семью.

Дара ответила не сразу.

— Мама рассказывала, что папа убил её родителей и братьев. Забрал её и сестру. Мамина сестра отомстила, передушила папиных детей. Папа её убил. Мама осталась одна.

Дара подбросила в костёр ветку и прижалась ко мне сильнее.

— Мама говорила, плохая жизнь лучше хорошей смерти. Я хочу жить.

— Ладно. Тогда оставляю на тебя охрану наших жизней, — я погладил орчанку по кудряшкам, задев сухо брякнувшие костяные висюльки.

Забрался под навес, вытянулся на еловом лапнике, пахнущем свежей смолой. Прислушался — рядом тихонько сопела спящая Глинда. Накрыл плащом, придвинулся к ней плотнее, слушая её дыхание. Под эту колыбельную и уснул.

***

Мы вышли к каменному плато, когда солнце поднялось высоко в небо. Ночь прошла спокойно, как и путь через выжженный лес.