Клыки единорога

Он стоял почти в центре большой поляны, а на её окраине лежал истерзанный дракор. Лес, почуяв чужих, стал оживать. Отовсюду доносились шорохи и скрежет. Поползли словно змеи ожившие корни. За деревьями мелькали тени с мерцающими глазами. Дракор тяжело вздохнул, когда его стали заплетать щупальца корней. Торвад подбежал к нему. Искалеченный дракон-недоросток умирал молча, как и жил. Корни шипами пробивали кожу дракора и затягивали его под землю. Торвад погладил его по голове и перерезал горло.

На душе Торвада стало тоскливо.

Он всё это затеял, чтобы вернуть друзей, а пока он нёс только смерть. Может, всё это зря? И стоило забыть о совести и оставить всё как есть? Нет, это его вина, и он всё исправит.

Торвад спешно отстегнул от седла дракора свой меч и дорожную суму. За сохранность содержимого сумы он не беспокоился. Развязав узел, Торвад достал чёрную трёхпалую перчатку. Тысячелетия не могли превратить её в тлен, а уж небольшого падения с высоты и бояться нечего. Эльфы её называли – рука Элотаромога.

Бог из эльфийских сказок, живший до рождения всех, а возможно и создавший этот мир. Сделал Элотаромог эту перчатку, или кто-то содрал её с его руки, Торвад не знал. Но когда он с отрядом ворвался в эльфийский замок, эльфы яростно защищали алтарь с этой древностью. Позже, пленённый оракул рассказал, чем перчатка так дорога. Ей подчиняется время. Поток жизни можно изменять, приостанавливать и прокладывать ему новое русло.

Воины отбили у эльфрв реликвию. Она и основная часть добычи осела в королевской сокровищнице.

И долгие годы Торвад подбирался к ней, втираясь в доверие к герцогу Луцу, теперь главному казначею, чтобы исправить то, что он сделал. Переиначить время и стереть ту бойню, которая произошла после взятия эльфийского замка.

Лес шумел и уже не скрывал существ, рвущихся к Торваду. Всевозможные твари сжимали кольцо вокруг поляны, сотрясая воздух жутким воем. И Торвад, немного подумав, натянул перчатку. Оракул говорил о последствиях такого поступка. За силу и власть над временем платить приходилось тем же.

Перчатка высасывала жизнь из носящего её.

Торвад с трудом протиснул пальцы в трёхпалую перчатку. По руке будто зашевелились ледяные черви. Они заструились глубже до самой кости, выше по руке и сковали холодом сердце. На черной ладони разгорелся зелёный свет, мгновением позже, принявший форму шара. Он пульсировал, наливаясь светом и, внезапно вспыхнув, разросся. Шар, размером в несколько шагов, куполом накрыл Торвада.