Белый поморник, серая крачка и волчонок

Только б в ненавистную цель!

А Трюггви не сразу сообразил, что по-иному отвечает волчонку.

Волчонку тоже иному — без шлема, без маски. Прекратившему быть вочеловечившимся божьим возмездием, карою Трюггви за грехи. Волчонку, ставшему обычным сорвавшимся мальчиком, которого нужно привести в чувство. Себе из ненастного детства…

Наверное, поэтому Трюггви ошибся и, отвлёкшись, по невнимательности — нет, никак не старанием волчонка — выпустил меч. Бок в очередной раз пронзила жгущая боль из тамошней раны, по руке очень не вовремя пробежала судорога, и кисть ненадолго разжалась… Меч Трюггви тут же, тут же весело кувырнулся в воздухе и упал у волчонка за спиной.

Волчонок не остановился, как в случае с топором, или не заметил, что Трюггви безоружный. В первый раз даже промахнулся. Толпа протяжно вдохнула…

На второй удар волчонок заходил, согнувшись в три погибели, рубя Трюггви низко-низко. В бёдра, почти в колени…

— Не уйдёт, не уйдёт… — слышались переживания в толпе.

Мечом Трюггви уже не отобьёт.

Бежать? Прилетит в спину…

Трюггви понял, что колени сами выгибаются вперёд.

Лопатки, шея, затылок всё сильнее ощущают сосущий тепло холод разведённой по площадке грязи. Спина распрямилась, распласталась, выгнулась в другую, в обратную сторону — то будто распускался бутон из завязанных мускулов — а руки, как крайние лепестки этого цветка, разошлись в стороны. Правая почти-почти даже коснулась лодыжки сапога волчонка…

Трюггви словно бы плыл, скользя спиною по грязи.

Живот, на котором проходящий сверху волчонков меч чуть не сбрил волоски, он втянул так, что тот прилип к самому позвоночнику — благо, Трюггви не ел толком последние три месяца.

В подножную грязь Трюггви погрузился по уши, и она скапливалась в них, чавкала, текла вдоль щёк, а затылок где-то далеко в её глубинах били, тёрли, царапали бугорки чего-то твердокаменного, древнего, забытого…

Белый клинок пролетел совсем-совсем над носом, прямо над выдохнувшими в сталь ноздрями. Широченный, гудящий.

Правая рука с первой же попытки поймала в грязи валявшийся меч.

Трюггви стоял с ним наготове, полностью мокрый, позорно-грязный и одноцветный, когда по-детски растерявшийся волчонок — мол, куда делся? нечестно! — сообразил повернуться. Бёдра горели огнём, вконец разодранные колени возмущались. Штаны под ними вообще повисли ниточками. Про раны, порезы, усталость думать не хотелось.