Шаг в сторону

— Как…»

«Это сделала ты, — голос отца сух и холоден. — Ты её убила».

Растерянно верчу головой, но память предательски подсовывает картинку: жестокие судороги, носящиеся вокруг камни и ветки, расплескавшаяся в воздухе вода из ручья…

«ЧЁРТОВА КОЛДУНЬЯ!» — выкрикивает в слезах мальчишка и бессильно повисает на руке отца.

Колдунья?! Нет, нет. Сарбанидка же. Сарбаниды не могут. Не могут быть колдунами. Или…

И снова всплывает в памяти только что пережитое: сводящая с ума боль, ощущение близкого конца, и тут — широкая ладонь, сжимающая руку, высасывающая убивающую силу, слепящая вспышка, сотрясающий всё кругом удар, светящийся сгусток, уносящийся в небо, уносящий прочь боль…

«Что… Правда, что ли? Это правда?»

Глаза отца смотрят в упор — в них ответ, мог бы и не кивать.

«Но почему… Зачем ты?.. Почему не дал мне умереть?»

Страх и горе срываются на злость, а шёпот — на крик:

«ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УБИЛ МЕНЯ, КОГДА Я РОДИЛАСЬ?»

И Ману впервые за всё время поднимает взгляд от мёртвой дочери, переводит их на отца.

Его голос тих, совсем лишён злобы и полон лишь скорби:

«Почему, Рави?»

***

Больше не плясунья на канате. Не дочь. Не сестра. Всего лишь очередная сумасшедшая племени. Повредилась умом, свалившись вместе с ещё одной девчонкой с дерева и ударившись головой о камень. С предоставленными самим себе сарбанидскими детьми такое бывает. Вторая девочка вообще погибла — так что ещё повезло. Или наоборот, как посмотреть.

Соплеменники полны глупого сострадания. Родители — сдерживаемого отвращения.

Они ведь всё знали, значит, оно было всегда — просто скрывали? Сестра вообще с тех пор ни слова не сказала, шарахается, как от ядовитой змеи.

Бабуля украдкой обнимает и роняет слёзы — запретили разговаривать. К братишке не подпускают, остаётся лишь на расстоянии наблюдать, как он растёт с каждым днём… Сын Ману скалит зубы, едва завидев меня с другого конца стоянки. С нетерпением жду, когда он наконец решится перерезать мне горло одной из тёмных ночей. Так будет правильно…

Руки и ноги наливаются странной тяжестью, тянущей, ноющей болью.

К концу пятого дня становится невыносимо, начинаю тихо поскуливать, не в силах сдерживаться, и уже откровенно мечтаю о холодном лезвии в руках шестилетнего мстителя — хоть бы он пришёл сегодня!

Но вместо этого приходит отец, грубо берёт за руку и молча ведёт в лес, глубже и глубже. Отлично, у него лучше выйдет…

Останавливается посреди чащи, зачем-то поднимает мою руку вверх, к небу.