Остров гуннов

Снова казенное учреждение со стандартными столами и голыми деревянными скамьями, спертым воздухом, порожденным вековой тягомотиной скученных вместе людей, все время занятых изнурительной писаниной судебных бумаг.

На этот раз я составлял анкету с неожиданными вопросами о личной жизни и участии в движениях, докапывающихся до чего-то самого интимного, нужного их самопожирающему богу.

И снова вихрастый бойкий следователь в серой мантии дружелюбно глянул из-за бумаг:

– Ты оставил 20-верстовую зону. То есть преступление.

– Мне разрешили…

– У тебя было предписание, до какого места можно ходить.

Наконец, следователь радостно выложил, зачем пригласил на беседу.

– На тебя подали в суд. За клевету на существующую систему. Твои знакомые нобили. Пока можешь быть свободным. Но нельзя выходить из дома. Ты под домашним арестом. Имай, это честь для преступника, и мы пошли против воли раздосадованного населения.

И выписал мне повестку.

У меня было чувство, как, наверно, у Галилея перед Святой палатой инквизиции.

Свободный художник Савел посмеивался.

– Все естественно. Насилие заложено в природе. Ты сам рассказывал что-то неслыханное о космосе. Сплошь жуть! Планеты вонзаются друг в друга – дрызг! А солнечный ветер? Дыхание смерти. Так что, опалит, если окажешься рядом. Слава богу, сама собой смерть не приходит, даже в старости. Только при сшибке миров, природных ли, человеческих.

Я не был согласен.

– Каждое энергетическое тело совершает свой круг. Преждевременно ничего не должно совершаться.

– Откуда ты знаешь, что преждевременно? Другая сила, чтобы не погибнуть преждевременно, сохраняет себя, сталкивая другую в бездну.

– Так было в варварские времена становления вселенной. Сейчас все планеты крутятся по своим орбитам.

– Вот видишь, и ты за консервацию! Кто же потерпит, если все, что создано, полетит коту под хвост.

– В моем мире нет такой ситуации.

– Главное, не быть одному. Меня с детства воспитывали в общине.

– Вот и воспитали в ксенофобии. То есть в ненависти к опасному чужому.

– Ну, и что? – вздохнул он. – Ты вот говорил о каких-то фашистах. Но что делать, если только в общности, людной казарме уходит страх? Не хочется потерять род.

Взаимное раздражение было непонятным. В точке мироздания нарастал конфликт, и никто из нас не знал, где его корни.