Нуониэль

Снаружи крестьяне отворили ставни и, через ссохшийся рыбий паюс на окнах, в дом проник вечерний свет. Пыль, казалось, лежала не только на лавках вдоль стен и на полу, но и заполняла собою всё пространство до самого потолка. Компания вошла в эту кашу из серой пыли и, раздвигая руками пелену перед глазами, стала осваиваться. Белобокая печь выдавалась далеко вперёд и занимала чуть ли не половину комнаты. Были тут и лавки, и сваленная в угол утварь, и стол, залитый воском. В середине стола башенками возвышались ещё не сожжённые до конца свечи разной величины.

Пол горницы от влаги встал на дыбы, а стены так почернели, что стало сложно разбирать, есть они там за пеленой мрака или нет.

Воська принялся растапливать печь. Ломпатри сел за стол и погрузился в раздумья. Закич стал изучать дом, шастая из комнаты в комнату и вглядываясь в затянутую паутиной утварь. Нуониэль встал столбом у входа и не решался пройти дальше.

— В ногах правды нет, господин нуониэль, — сказал ему нахмурившийся Ломпатри.

— Всю дорогу сидели, господин рыцарь. Отсиделись все, — заметил Воська, дуя в печь на занимающиеся пламенем лучины.

— Тебя не спросили, — рявкнул на него Ломпатри. — И охота вам, черни, языком молоть. Люди с дороги, а вы их сразу на смотрины!

Он осёкся, хлопнул ладонью по столу и тяжело вздохнул.

— Не серчай, рыцарь, — донёсся из другой комнаты голос Закича. Коневод говорил скоро, будто бы куда-то торопился. Он гремел разными вещами и, такое чувство, искал что-то в этом старом доме.

— Так бывает, когда по миру идёшь. Это ты дома был знатным. А тут ты странный. Странный — от слова странствовать. Человек пути. К тому же, за что ты на них сердишься? Откуда им знать о твоём благородстве? Для них ты один из тех надменных придворных петухов, которые только и делают, что пьют вино за чужой счёт.

— Коневод, ты меня разъярить вздумал? — спросил Ломпатри.

— Ничего нету, — сказал Закич, охлопывая ладоши, чтобы сбить с них пыль.

— Ни единой книжечки!

Он вышел из соседней комнаты и облокотился на дверной косяк. Коневод приготовился рассказать рыцарю о дэстрини в стойлах, но это Ломпатринское «разъярить вздумал» так сильно задело за живое, что с вестями о прекрасном и таинственном звере Закич решил повременить.

— А может, и вздумал! — заявил он. — Ты, господин рыцарь, на меня мало серчаешь последнее время. А про недельную плату и вовсе позабыл.