Летописи Белогорья. Ведун. Книга 2.

В тот день Император стоял на том же месте, что и весной, обозревая те же самые, что и тогда, окрестности, а за его спиной зябко куталась в плащи все та же свита. Из донесений соглядатаев он знал, что ничего с тех пор не изменилось, и это отсутствие видимых перемен несколько угнетало автократора. «Я веду себя, словно мальчишка, которого поманили медовым пряником, да обманули, а потом еще и посмеялись над доверчивым простаком! – с раздражением думал он, - А ведь смеяться-то будут! Непременно будут! Так что этого чудного лекаря придется казнить.

Да и всю его бродячую шатию-братию тоже. Чтобы другим неповадно было. Не хочется, - а надо. Он уже давно не тот восторженный выпускник «Орлиного Гнезда», что живет по законам «Долга и Чести». Тот бы такого, конечно же, делать не стал. Но он – Император, и, стало быть, живет по законам Империи, а по этим законам не сносить старику головы! Закон суров, но это закон»!

Лекарь снова возник из ниоткуда, и снова Император, поймав его лучистый взгляд, почувствовал некое непонятное единение; такое, что словно бы перед ним стоял не старый бродяга, а он сам, только другой «он сам».

«Как же ты сам себя лишишь жизни»? – мелькнула, было, ехидная мыслишка, но тут же стыдливо развеялась под внимательным взглядом старца. «Говорил же тебе, чтобы приходил один, - по-стариковски ворчливо, словно старому знакомцу, выговорил он, подойдя к Императору, - намокнут ведь, озябнут на осеннем ветру, да, не дай Бог, простынут еще, занедужат. Ну, да теперь уже поздно, время пришло». И, не тратя слов на приветствие, а как будто бы в продолжение старого разговора, сразу же повел речь о деле: «Значит так: местных мы уже всех оповестили, так что ты, князь, за них не волнуйся. Отринь все мысли из головы и просто смотри на мир моими глазами». И прежде, чем хоть кто-то успел его остановить, взял Императора за плечи и заглянул ему через глаза в душу. Повелитель, скорее, по наитию, нежели сознательно, также схватил целителя за плечи и, соединившись с ним взглядом, очутился в кругу таких же, как и Аз, «целителей». Они стояли плотным широким кругом посередь просторной мощеной площади, положив друг другу на плечи тяжелые мускулистые руки. В самой сердцевине этой живой ограды, застыли какие-то, свитые, казалось, что из одних лишь жил и цепей, косматые седобородые аскеты, слитые воедино в тесном «братании». Вокруг стоял тихий гул - все пели, не открывая рта.