Бремя императора. Тропой мастеров

 — На мне страшный грех, я человека до самоубийства довела. И не одного...

— Смертный грех! — сокрушенно покачал головой монах. — Следуй за мной, дочь моя, я отведу тебя в исповедальню.

Элиа пошла за ним, держась рукой за стены, чтобы не упасть — ноги подкашивались. Она почти ничего не видела, в висках стучало. Слава Единому, идти пришлось недолго. Девушка облегченно присела на стульчик перед занавеской. Хорошо придумано! Не видя лица исповедника куда легче открыть душу. Сидеть было очень неудобно, острый запах ладана вызывал тошноту, перед глазами все плыло.

Она смотрела на истоптанный до зеркального блеска каменный пол и ежилась, пытаясь представить себе, сколько тысяч людей за прошедшие сотни лет сидело на этом неудобном стульчике в волнении. Вскоре занавеска шевельнулась, и хорошо поставленный, звучный бас спросил:

— Как тебя зовут, дочь моя?

— Элиа ар Сарах.

— Баронесса ар Сарах?

— Да.

— Прошу подождать, сейчас придет другой исповедник, — в голосе невидимого священника звучала явно слышимая тревога.

— Конечно...

Другой исповедник? Зачем? Какая разница? Девушка растерянно смотрела на занавеску. Происходило что-то странное, никогда еще на ее памяти не меняли исповедника после начала исповеди. Да и из знакомых никто такого не рассказывал. В чем дело? Или она настолько грешна, что ее даже исповедовать должен кто-то из высших иерархов? Единый! Элиа даже задохнулась от подобного предположения. Ждать пришлось довольно долго, около получаса.

Девушка вся извелась за это время, пытаясь понять, почему сменили исповедника. Наконец занавеска снова шевельнулась.

— Я слушаю тебя, дочь моя. — У нового священника оказался довольно противный, елейный тенор, скользкий какой-то. Элиа испытала к обладателю неприятного голоса мгновенную брезгливость, но одернула себя.

— Я совершила страшный грех, святой отец... — негромко сказала она, утирая слезы. — Я довела двух человек до самоубийства.

— Ты права, дочь моя, — согласился священник. — Это страшный и непростимый грех. Однако Единый милостив, он способен простить даже тебя.

— Я хочу уйти в монастырь... — всхлипнула девушка. — Я чудовище, мне нельзя жить в миру...

— Монастырь — это награда для верных, а не убежище от мира! — тон исповедника стал строгим. — Эту награду нужно еще заслужить, дочь моя.