Я должен спасти мир силой любви, но я непопулярен у девушек

Только вот просто потеряв всякий рассудок порубить на куски данную тварь для меня было недостаточно. Ибо каков в этом смысл для той задачи, что была мне поставлена? Удар за ударом, выпад за выпадом я возвращал себе право властвовать в собственных чертогах разума. Я будто чувствовал сравнимое разве что с дикими северными морозами дыхание Сасаки, что всё это время доводил мои атаки и движение. Из-за этого в моей распухшей от переживаний голове даже возникла причудливая картина, где я наблюдал за собственным телом со стороны, пока оно перемещалось посреди водоворота нежных снежинок, окутавших этот, до этого полный буйного настроя лета барьер.

Каждая приземлившаяся на землю и растаявшая в миг от её тепла снежинка сопровождалось в дальний путь взмахом клинка. И вскоре тепло твари, что до этого и заставляло танцевать частицы снега вокруг него, исчезло, позволив ей быть погребенной в этой смертельно холодной, но в то же время пленительно чарующей гробнице из тысячи морозных ударов.

Оказаться внутри этой сцены и прочувствовать её всем своим телом — непередаваемое чудо! Мне словно на какое-то время открылись все секреты вселенной и бытия, что позволили забыться и раствориться в этом моменте! Я до конца еще не осознавал, насколько в произошедшем была моя заслуга, однако мог быть спокоен хотя бы по поводу того, что не уступил своё тело Сасаки полностью.

— Неплохо так я смог подрыгать туда-сюда ногами и руками для первого раза, а? — пока еще пытаясь перехватить дыхание, всё равно решил вставить я.

— Я уж считал, что когда ты схватился за мой клинок, то смирился с судьбой неудачника и решил отойти в мир иной и не позориться, — промолвил в ответ Сасаки. — Однако ты решил не упускать возможности продолжать и дальше выставлять себя дураком!

— Это еще не конец, — хотел я было что-то ответить на столь наглый, но до боли в груди забавный упрек, как вдруг куб указал своим дребезжанием на еще одну цель.

— Что ж, взяли себя в руки, значит можно и продолжать! — вновь набрав в грудь незримой эссенции бушующей метели, произнес я с дерзостью и на выдохе усеял поле боя холодом грядущей смерти вновь.

Меня даже более не особо смущало, что форма первой появившейся после ящера твари была уже настолько диковата и еле различима, что описать её словами можно разве что уподобив груде тарелок с макаронами внутри.