Я должен спасти мир силой любви, но я непопулярен у девушек

На моем теле становилось всё больше не кровавых, а смолянистых следов, что со стороны делали меня похожим на утонувшего в нефтяной бочке «неудачника».

Сасаки продержался еще пять минут в этом танце посреди апокалипсиса. Более он не отвечал на мой зов и не подменял меня, моё тело окончательно лишилось всякого его наставления, а потому больше не могло терпеть всю ту боль и выносить всю ту нагрузку, что я на него продолжал и продолжал сваливать. Я перестал видеть свои отражения из других миров, ибо Сила Эго настолько затупилась, что более не была способна прорезаться к ним, сквозь, будто запотевающую смолой, толщу пространства, в которой постепенно тонуло моё жалкое тельце.

Я кое-как сдержал натиск десятка лучей из глаз того надоедливого, ныне витающего над всей образовавшейся разрухой, стального шара, что остался единственным выжившим со своей головы, а после...

— «Клинок треснул...» — только и успел впиться глазами и растянуть свой последний момент я, когда проклятье булавы (как я его прозвал) наплодившее носящиеся с близкой к звуку скоростью цепи (иначе как объяснить этот их гадкий, гадкий, гадкий

вой?!), впилось в моего стального друга своим фатальным ударом.

Цепи вцепились в моё тело и потащили его к ближайшей стене до сих пор каким-то чудом не обрушившегося дома, дабы смачно в неё впечатать и влезть под кожу. Даже с обрубком клинка в руках я сумел встать после такого удара (который растянулся для меня примерно на год пролетевших пред глазами воспоминаний) и оборвать всех этих жалких прилипал.

Только вот не успел я это сделать, как вдруг ощутил, как в моем теле до сих пор что-то копошиться.

Первым сдался желудок, извергнувший из себя с рвотой сотню другую тех самых червей, в перемешанное с прежней пищей месиво которых я чуть было не обрушился после, когда отказали ноги. Эти маленькие, но удаленькие (да, да, да, такие молодцы, эти черви!) черные твари прогрызли себе путь наружу сквозь не только мою плоть, но и штаны.

Глаза, с которых прежде лишь горящая моим неунывающим духом единица смывала кровь, оказались полностью залиты смолой и ослеплены. Вонь собственного пота, пропитавшего каждый миллиметр моей кожи и рванья на теле, а также зачерствевшей на коже крови и смолы оглушила нос, лишив обоняния. Конец наступал для меня постепенно, отнимая по пальцу в хватке на рукояти клинка. Это было... было... больно было, чёрт возьми!

Так больно, так страшно!..

Так!..

...