Академия последнего шанса

Сначала приходил Тарковский, он привëл нескольких парней, тыкал в меня пальцем и говорил: "Ну правда же как единорог!". Парни согласно кивали. Мне хотелось в эти моменты придушить Сеню, но я не мог даже пошевелиться.

В другой раз заходил Шура. Он снова был в очках, да ещё с учебником под мышкой. Ну точно ботаник! Говорил, что я лошара, лоб у меня, конечно, крепкий, но нефиг было с учителем занозиться. Хотелось сказать, что нет такого слова, но я опять-таки пребывал в состоянии живого трупа.

Снова был Тарковский с очередной экскурсией в мою палату.

И опять. И снова. Он, видимо, всю Академию ко мне перетаскал, показывая огромную шишку на моëм лбу. Надеюсь, хоть деньги брал, а не просто так.

Потом заходила медсестра. Нависла надо мной, светя в глаза фонариком, и форма её так повисла, что огромные сочные груди чуть не вывались наружу. Но тут её именно за эти груди схватил подошедший сзади дядя Сосо, прижал к себе и что-то зашептал на ушко. Медсестра рассмеялась и грузин утащил её прочь из моей палаты.

Обращаться к источнику и энергетическим каналам в эти я откровенно боялся.

Такая стояла боль в теле, и ещё большая в энергетическом теле, что я думал, что двину кони. Но директор каждый раз, обращаясь внутрь меня, радовался, как легко и просто всë получается.

Я бы с радостью поменялся бы с ним местами. Потому что мне легко как раз не было.

Когда я в очередной раз вынырнул из омута болезненной дрëмы, то увидел Тарковского с Олей. Они сидели на краю моей кушетки и, обнимаясь, страстно целовали друг друга.

Я собрал волю в кулак, преодолел спазмы в мышцах, подтянул ногу и лягнул Тарковского в зад.

— Ты проснулся что ли, Дëма? — оторвался от девушки Сеня и состроил обиженное лицо. — Мог бы не быть говном и ещё полчаса поприкидываться спящим.

Оля шлëпнула Сеню ладошкой по груди.

— Да это же я так, Оленька, прикалываюсь по-дружески, — оправдался Тарковский, взял девушку за руку и потянул на выход из моей палаты. — Пойдëм отсюда, нас здесь не любят. — А у выхода ещё и добавил нарочито громко: — А ведь говорят, что единороги добрые создания! Нагло врут!

Я выдавил кривую улыбку в опустевший дверной проëм.

Будь проклят Иван Светозарович с его супербыстрым разрезанием. Будь проклят мой отец с его ритуалами. И Сеня пусть подавится в придачу, со своим юмором и любовью.

Утром следующего дня я, на удивление, более-менее соображал и снова мог говорить. Двигаться ещё не получалось.

— Пей, — сунул мне стакан с вонючей бурдой дядя Сосо.

Я послушно выдузил питьë.