Семь кругов долга

— Не размоет вода огонь

не сбежит по земле песок

и прольется чужая кровь

и придет на зов издалек

тот, кто верил - с обрыва вниз

тот кто понял: идет на дно

разовьется чужая жизнь

не петлею, что суждено

и не будет предела тем

кто бежал, не угроз тая

за дыхание пепла вен

за мгновенье одно огня

Парень говорил долго, мелодично. И все бы ничего, если бы такую побасенку выдавал заезжий граер, а не выпоротый до полусмерти мальчишка.

— Заткни его, - через силу приказал Борг. - Пусть уж молчит лучше.

— Там еще огневицы с полкувшина будет, - тихо молвил лекарь, - выпей, полковник, может, и полегчает.

От находящихся рядом людей веяло липким смрадом и тленом. Но когда они вышли, свежее дышать не стало. Горло пекло и саднило. Хотелось воды, ледяной, прозрачной, живительной. И пить много, жадно, до умопомрачения, до пляски зубов по глиняному боку кружки, до ломоты в затылке. Лерт попробовал шевельнуться, до предела натягивая тугие веревки. Руки и ноги немели, а тело полыхало огнем. Скорее бы костер разгорелся, чтобы рухнуть в огонь и согреться.

Парень даже сам не заметил, как жар сменился холодом, и его стало трясти, да так люто, что аж лежанка дрожала. А потом снова опалило. И когда стало совсем невмоготу, скрипнула дверь и по черным доскам пола легко скользнули белые маленькие ноги. Перед ним опустилась на колени девушка, с пронзительными, бездонными глазами, а в руках у нее был белый кувшин с родниковой водой. Только криничная вода может пахнуть так свежо и радостно. Пить было неудобно, и много проливалось и было жалко каждую каплю. А потом он снова начал говорить, ведь кляп уже больше не мешал.

— Надышаться сырой листвой

Разбежаться скользнуть под лед

Тот кто был когда-то живой

Тот сейчас себя не поймет

Чистым небом накрыться в мрак

И уйти, завторивши дверь

Он себе наивысший враг

Даже смерти его не верь

На голос прибежал лекарь. Ругнулся, комкая в руках изжеванный кляп. Порылся в сундуке, но подходящей тряпицы не нашел. Подобрал брошенную у порога ветошь, скрутил из нее тугой ком.

Разжав ножом зубы, засунул поглубже и уж тогда, с чувством, врезал парню по лицу.

— У, отродье…

Глава 20

Снова прижали морозы, уже последние на этот год. Но внутри поселился другой холод. Ощущение неминуемой беды, тяжелое, гнетущие, неизбывное. Они уже гостили у южан вторую седмицу. И всё никак не могли выбраться в путь. Брат был слишком плох. Лекарь говорил, что просто жить не хочет, оттого и раны не гоятся.

Он видел Лерта три дня назад.