Тропами тьмы

- Эйриэн… - тихо прошептала Милена, а Коул вновь непривычно громко и зло расхохотался и, видимо, опять собрался произнести очередную гадость, поскольку с его губ уже сорвалось слово «мать», сказанное на удивление презрительным тоном. Но был остановлен предупредительным тычком в горло и вынужденно замолчал, гневно глядя на женщину, которую ему не удалась унизить перед всем честным народом.

Королева могла простить свое собственное оскорбление, но видеть, как Коул собирается незаслуженно обидеть Катарину, было выше её сил.

Злость развернулась, как туго натянутая пружина, закрученная кольцом, и хлестанула болью и обидой в сердце; проснувшаяся, поднявшаяся из самых потаенных темных уголков души жажда мщения лишь подтолкнула её к принятию решения.

- Властью, данной мне народом Эсилии, я – королева Сельб Эйриэн приговариваю предателя Коула Тилгера к пожизненной каторге на гномьих железных рудниках, лишаю его всех титулов, почестей и званий и повелеваю выжечь у него на лице соответствующий знак смертника.

Чтобы каждый этэн, который его видит, мог точно знать, кто именно перед ним. Приговор привести в исполнение немедленно! – Девушка поднялась с кресла, произнося эти страшные судьбоносные слова.

Правители Эсилии не имели права выносить смертный приговор, но могли заклеймить соотвествующим знаком преступника, чтобы в случае его побега граждане знали, с кем имеют дело, и могли вовремя защититься. За убийство «отмеченного» этена не судили.

Милена сжалась возле ног королевы, зажав рот руками, сдерживая горестный вскрик.

Толпа горожан всколыхнулась и довольно взревела, как огромное голодное животное, которому щедрый хозяин бросил долгожданную кость. Катарина стояла по-прежнему недвижимой, словно все происходящее не имело к ней никакого отношения.

- Мой владыка придет и спасет меня, а ты, эльфийская девчонка, все равно будешь моей, твой приговор для меня ничего не значит! – воскликнул предатель, но его речь тут же превратилась в вопль боли – крепко прижатый стражниками к стулу, он не успел даже дернуться, когда раскаленное железо палача коснулось его лба.

Бывший военный советник извивался и кричал, но латники держали крепко. Палач медлил и раскаленное железо слишком долго не покидало лба молодого человека.

В воздухе поплыл уже знакомый монаршей особе запах паленой кожи, дочь весны втянула его чувствительными ноздрями, и в этот раз он показался ей на удивление сладким.