Ни слова о магах

- Ты допустил непростительную ошибку, - сказал вдруг Назлух, отворачиваясь от окна и скидывая капюшон. Гелид посмотрел в худое, острое лицо мага, и почувствовал, как слабеют ноги.

- Ошибку? - переспросил воин. Голос его дрожал.

- Непростительную ошибку, - холодно повторил Назлух.

Тум тотчас проснулся, осуждающе посмотрел в сторону сникшего воина.

- Ты сказал, - маг вытянул худую руку, и Гелид еще больше съежился в ожидании боли, - что МЫ с тобой. Что Я с тобой... - Назлух шевельнул пальцами, и Гелид, застонав, осел на пол.

- Это неправильно. Тебе давно пора понять... - маг сжал кулак, и воин скорчился. Он не мог кричать - боль свела ему челюсти, сдавила горло, каждая мышца сжалась в тугой комок. Он задыхался. Пена выступила на посиневших губах. Но сознание оставалось ясным, и он четко слышал, что говорит маг:

- ...главный здесь я. И это ты со мной, а не наоборот. Все вы. Каждый из твоих воинов, - он опустил руку, и Гелид расслабленно опал. - Ты понимаешь это?

- Да, да, - торопливо прохрипел воин.

- Я оговорился.

- Ты сделал ошибку.

- Да. Я не хотел, я имел в виду...

- Неважно, что ты хотел, а чего не хотел. От желаний редко что зависит. Ошибка сделана.

- Да.

- Каждый должен делать свое дело. Ты - командовать своими - и моими! - людьми. Тум - распоряжаться своими - и моими! нашими! - деньгами. Воины - биться и погибать. Каждый должен заниматься своим делом. Это понятно тебе?

- Да.

- Ты почему-то думаешь, что силен... - Назлух поджал губы, помолчал. - Но почему? Только потому, что тебе подчиняются твои бойцы? Потому, что у тебя есть власть? Но это же не меняет тебя самого.

Ты по-прежнему беспомощный человечишка. Ты слаб и ничтожен. Смерть и боль делают тебя таким. И никакая власть, никакая армия, никакое богатство не изменит положения. Ты всегда был человеком, ты всегда им останешься... - маг повернулся к одноглазому Туму. - Верно я говорю?

- Верно, - подтвердил толстяк.

- Хватит тебе лежать, подобно раздавленному червяку, - сказал брезгливо Назлух. - Поднимайся.

Гелид встал на четвереньки, подполз к столу. Цепляясь за ножку, стал медленно подниматься. Что-то хрустнуло в пояснице и он, охнув, замер - скособоченный, нелепый и смешной. Жалкий.

Дверь открылась. В комнату вошли воины, сотники, двадцать два человека. Остановились у порога, недоуменно разглядывая своего смертельно бледного предводителя, застывшего в неуклюжей позе. Назлух вновь безразлично отвернулся в окно. Закрыл единственный глаз Тум, снова задремал.