Шёпот прошлых лет: рубиновые сердца

Высокие сапоги до колен скрывали слегка мешковатые белые штаны, выполненные из мягкой ткани. Запястья сжимали чёрные толстые наручи, несущие странные отметки на неведомом языке.

- А цацки, - показал мужик, вытаскивая рыбу за рыбой, - да мне, чтобы купить это, нужно обокрасть боцмана. Жизни не хватит, чтобы заработать.

- Тише. Не то услышит и нас загубит.

Длинные пальцы украшены парой колец, изумительной утончённой работы. Казалось, что они плетённые, выполненные из золота и украшенные каменьями, которые просто так не раздобудешь.

Царский сапфир красил левую руку, а чистый как слеза младенца бриллиант правую. А груди же слегка покачивался медальон в виде трёхлистника, слегка отдающий образами острого клинка с широкой гардой и сверкающий благородным и пленяющим серебром.

Матросы дёрнулись, когда неподвижная фигура шевельнулась. Мужчина слегка запрокинул голову, подставив сухое и темноватое лицо на милость свежего ветра. Кожей он чувствовал ласку лёгкого бриза, смахивающую на ласку девушки.

Широкие карие глаза уставились в ультрамариновое небо и узрели чистейшее полотно, твердь, охваченную в рассветное пожарище к востоку. Лик возвещал усталость, в глазах мерцали огоньки убийственной апатии, которую не мог передать ни один язык, словно бы вся печаль мира водворилась в душе человека.

На палубу вышел второй мужчина. Он простучал по палубе каблуками высоких грубых сапог из чёрной мятой кожи. Его тело скрывали пёстрые одежды неаркской аристократии – бело-зелёный камзол поверх рубахи белого цвета, а на груди пришит шеврон с странным геральдическим знаком.

Грудь украшал благородный зверь – выполненный в золоте лев, чьим фоном стал нефритово-изумрудный покров.

Статный мужчина быстро сблизился с путешественником на носу, простучав каблуком по палубе. Камзол затрепетал и зашелестел, поддаваясь порывам лёгкого ветра.

- Я услышал тебя, когда ты ещё проскрипел дверью, - бархатная речь кирийца лилась подобно шороху сухого песка, походила на шёпот пустыни. – Ты слишком громко ходишь, мой друг.

Первый вопрос оказался пронизан осторожностью, переплетённой с природной твёрдостью голоса:

- Рэм, ты ещё думаешь о ней? О том, что случилось в Эли-Рейм?

- Нет тех слов, ни на кирийском, ни на инальском, ни на килейском, ни на одном из языков этого подлунного мира, чтобы выразить скорбь.

- Хорошо, поведаешь о…

- Давай не будем об этом, - холодный голос проникся неестественной пугающей дрожью, - это слишком тяжёлая история.