Священный клинок бессмертных

– Скажи мне, отрок, – грустно спросил Элоиду, – твое имя правда Тимьян?

– Правда.

– Имя Меллария тебе ни о чем не говорит?

Тимьян застыл с открытым ртом.

– Э… нет.

– А имя Прокопий?

– Тоже нет.

– Васил?

Тимьян опустил голову, чувствуя, как у него горят щеки.

– Не понимаю, о чем вы.

– Может, даже не знаешь, кто такие «бессмертные Ии»? – безжалостно продолжал Элоиду.

– Нет, нет…

Скефанид наклонился к нему и прошептал:

– Я могу и ошибаться… но ты избрал не тот путь, Тимьян. Придет время, и ты пожалеешь.

С этими словами скефанид отправился прочь, гордо подняв голову.

– Почему? – вдруг спросил его Тимьян.

Элоиду остановился и посмотрел на него.

– Скажу так: если надумаешь, Тимьян, двери нашего храма открыты. Но в тебе нет веры.

– Если вера – это когда игумен душит безвинного сумасшедшего, – выкрикнул Тимьян в бешенстве, – то да – во мне нет веры! И не будет никогда! Меня тошнит от вашего фальшивого благочестия, как и от вашего пьяницы игумена! Чем вы отличаетесь от архи?

Элоиду рассмеялся в ответ.

– Месть, мой мальчик, – сказал он, – гораздо страшнее пелины. Поверь. И опять-таки, я повторю: пока есть время, подумай и приходи. Мы грешники, да… Многое здесь не так… Но повторюсь: путь который ты избрал, плохой. Очень плохой. Этот путь приведет тебя к беде. Прощай!

* * *

Тимьян не сразу нашел путь назад. Он, наверное, с полчаса бродил по коридорам со сводчатыми потолками, примитивной кладкой и изредка встречающимися искусными барельефами с теми же змеями и маленькими уродливыми фигурками («людьми», подумал мальчик), коридорам темным, пустым и холодным, пока не набрел на одинокую келью, дверка в которую была чуть приоткрыта.

И побежал прочь. Несколько бесконечно долгих минут он метался то туда, то сюда, стараясь забыть валявшуюся на полу лампадку, разлитое масло, грубую пеньковую веревку, стиснувшую шею, безобразно перекошенный рот, из которого продолжала литься кровь, скрюченные в последней агонии пальцы.

Вот и трапезная. Митра, развалившись в кресле, спит – клобук съехал набок, со рта стекает слюна. Туут о чем-то спорит с группой монахов у окна. Кто-то доедает остатки, слуги убирают посуду.

Тимьян остановился. Сердце колотилось, руки тряслись.

Едва он появился, как разговоры смолкли. Присутствующие в трапезной обернулись. Учитель хотел что-то сказать, но осекся, увидев выражение лица ученика.

– Агасфий повесился, – возвестил Тимьян.