Чума теней. Книга вторая.

Уважение, браток! Такое уважение! По курьерским делам в столицу прибыл, а бандитская душа не удержалась и на разбой повела. И в чей дом! Самого Золотого Бочонка!

— Только зря ты на это дело ещё и стражева щёнка подписал. Никогда не выйдет из стражниковой крови путного бандита, — высказал своё мнение третий бандит и с тревогой спросил: — Надеюсь, ты ему хоть руку не жал? Кодекс праведного не замарал?

— А ещё и банду Ставрога почти в одиночку перерубил! — восхищался четвёртый солдат ночной армии. — Говорят, богатство не поделили.

Бесов вдвоём... Ты герой, браток! Настоящий герой! Хотя, конечно, народу лишнего покрошил немало на прошлой неделе. Так вот, кем был Безжалостный! Даже страшно представить, если малолетки Тропы на такие подвиги горазды, то какой дикости от взросляка ждать! А чего тебя такого крутого в курьеры определили? Ну, понятно, в наказание за какие-то грехи перед обществом.

До Блича начало доходить. В объявлениях, где его с кузеном назначили преступником, ответственным за побоище в доме Золотого Бочонка и за преступления какого-то Безжалостного, нигде не было сказано, что Блич родственник Ти.

Вот только почему они его ещё и считают обладателем какого-то дурмана?

— А хорошо вы придумали! А мы-то, без дурмана уже который день — ломает нас. Всё ждём парня в одном ботинке. А он, оказывается, вон где бродит. Почему в условленное место не пришёл? Что? Засаду стражи просёк? Я так и думал.

Умей Блич врать, он бы охотно согласился, что да, великий вор и гений поединков. Придумал бы что-то про дурман, куда его дел.

И использовал бы авторитет, какой приобрёл у бандитов, чтобы узнать, где атаманы держат Фейли и дядю. Но Блич не мог говорить неправды. Поэтому на вопрос «где дурман?» просто промолчал.

— Э, браток. Ну... чего ты? Я понимаю, не по твоему высокому чину курьерские дела, но раз уж подписался, так давай. Видишь знак? Я дурман у тебя принять должен. Не томи. Знаешь, сколько праведных каторжан ломает? Всё ждали поставок Тропы, да у вас там коронация и все дела.

Блич молчал.

Ах, был бы на его месте кузен Ти!

Надо попробовать соврать. Хотя бы раз! Ради дяди и сестры!

Но стоило только подумать об этой мерзости, как язык сам собой наливался свинцом, а ноги делались ватными. Будущая ложь казалась убийством самого себя.

А даже если убийством? Что он, слабак пожертвовать собой во имя родных?

Но нет. Горло перекрывает рвота перед первым же лживым словом.

— Э, браток? Чего, укачало? Ну, давай, давай, только за борт смотри, чтоб не перевесило.