Дракон Каррау. Каррау II

Вдохни, выдохни – и сыграй простую мелодию. Человек-инструмент.

Я оказался там, где видел его в последний раз: перед домом Веры. Он возвышался на тонкой стороне Каррау, словно средневековая крепость. На островерхой крыше, украшенной свежими цветами и статуями каменных Мадонн, стояла девочка с одной расплетенной косичкой. Внучка Веры помахала мне рукой. Я помахал в ответ. 

Вокруг девочки мерцала тонкими сияющими стержнями клетка. Надеюсь, ведьма знает, что делает. 

В реальном времени – ночь и зима, но на первой из изнанок города застыла свежая золотистая осень.

Я огляделся:

– Давид?

Никого. Ничего.

– Давид!! 

Ни следа, ни намека. Может, он пошел за учеником иллюзиониста? Видел же драку.

Я нащупал место, где пространство города чуть-чуть прогибалось, восстанавливаясь после контакт с Косточкой. Положил на него ладони и двинулся по линии, словно по трамвайному проводу. Сначала медленно, затем – набирая скорость.

Путь Косточки петлял. Вот он бежал вдоль дороги. Завернул за угол. Промчался по боковой улице, чтобы возвратитьcя на главную. Опять свернул. 

Я преследовал его, пропуская через себя город. Смутно знакомые здания и переулки. Все еще плохо ориентируюсь в Каррау и нет времени вволю побродить с картой. Асфальт вздрагивал, как будто по нему мчались невидимые фуры. Трещины прорезали его со звуком рвущейся бумаги и тут же затягивались свежими рубцами битума.

Левая сторона улицы, по которой, затравленно оглядываясь, бежал Косточка, вдруг почернела и потекла нагретой пластмассой. Дымоподобные контуры магазинов собрались в новый, набравший силу и материальность образ: мощенный брусчаткой проспект, камни блестят от только закончившегося дождя, лиловый свет единственного фонаря едва пробивается сквозь липкий серый полумрак. Нескладный высокий парень в старомодном пальто и со всклокоченными черными волосами прошел мимо бегущего Косточки.

В нем сквозило что-то пронзительно знакомое. Родное даже. Я остановился. Это было прошлое, и прошлое старое. Но то, что волны времени не смыли его, значит, что последствия события все еще реализуются. Каррау принес этот образ, словно верный пес тапочки. У меня никогда не было пса. 

Я присел и погладил влажные бугристые камни. Камни дрожали.

Черноволосый споткнулся и нехорошо, с присвистом, закашлялся в кулак.