Неживой

Там простых людей нет. Для них Димитр царь, как самый богатый и самый властный. Вот только если он и эти его богачи к власти придут, то начнут они на Поморске и его народе наживаться. Распилят тут всё и разграбят, пуще предков твоих, что в походы ходили. Ничего не оставят. А как Поморск разграбят, то и врагу сдадут. А там и до Валашки недалеко.

— Ты чего, девка, удумала? — прикрикнул на неё Вацлав. — Да за такие мысли по башке можно топором отхватить, знала?

— А я и отхвачу. Как на родину вернусь и расскажу, что город сдала и не договорилась.

Даже страшнее куда моя судьба будет. Такая страшная, какую ты в кошмарах за всю жизнь не видел.

— Ну, эт уж не мои заботы. Не хочешь не езжай. Тут живи. Как у тебя язык подвешен — не пропадёшь. 

— Прав ты, князь. Твои заботы не обо мне совсем, а о твоём народе. Который погибнуть может. Не сейчас может, и не завтра. И не через год. А через поколенье или два. Если ты судьбу свою не примешь.

— Какую ж судьбу?

— Судьбу княжить. И Валашкой, и Поморском.

И Донцком. И может чем ещё в округе. 

— Ты чего несёшь, змея? 

— Сам подумай, князь. Нет больше Яриона Мудрого. Есть Диметр, трус и ирод, не от народа царь, не воин и не защитник, и не царских кровей благородных. И есть Дофокл на троне Донцка, слабый и полоумный ребёнок, его даже не звали сюда. Что будет с этими землями без Яриона? Плохо им будет. И есть князь Вацлав. Который с Чёрной горы две сотни голодных тмонгов сбросил. С дружиной в четырнадцать воинов.

Князь Вацлав Чёрногорый, который в зиму такую волчью, что огненная вода в кадках подмерзала, каждый день выходил из дому, сам в сани вместо лошади запрягался и шёл лес на дрова рубить, чтоб его хуторы ближние не замёрли. Который сам с чахоткой слёг, да виду не показал, всё равно работал, хотя помереть мог. И чахотку, и зиму победил. Князь Вацлав, что будучи князем, не налог собирал в плохой год, а свой урожай весь народу своему отдал, а сам от леса и охоты семью кормил. Князь Вацлав, что сорок раз за свою бороду и топор насмерть бился и ни разу не проиграл. У которого под этой рубашкой места живого от ран не осталось и который своей крови родной из вен столько пролил, что на десятерых хватит. 

— О…о… откуда ты знаешь? — прошипёл Вацлав, протягивая руки к её горлу, она покорно отдалась и смотрела ему прямо в глаза, пока он боролся с собой, чтобы сомкнуть пальцы.

— Я многое знаю, князь. Много слышала, много читала.