Гамбит некроманта

Он по-прежнему знал непозволительно, позорно мало, но здесь не требовалось пяти пядей во лбу и красного диплома, чтобы догадаться: с чужими ритуалами связываться не стоит ни в коем случае и в первую очередь ради собственного же блага.

Лучший способ рассмешить мироздание — однозначно и непоколебимо решиться или, наоборот, отказаться от чего-либо. Так и не переставшая кровоточить рука отозвалась жгучей болью, капли упали на пол, и нарисованный на нем знак вспыхнул ярким светом. Женька, зажмурившись, отпрянул. Однако на его счастье ничего непоправимого не произошло.

Ослепив и пустив перед его глазами несколько «зайчиков», рисунок снова потух, а Женька с облегчением перевел дух. Кажется, его человеческая природа только что спасла от неприятностей.

По шее прошел сквозняк. Женька поежился, обернулся и выплюнул самое заковыристое ругательство из тех, какие знал. Сердце в груди съежилось, принеся невыносимую боль, а затем заколотилось так, словно вознамерилось проломить грудную клетку. Несколько секунд понадобилось для осознания: он никуда не влез и не очутился между обретших плотность монстров из мира снов, просто стоит напротив отполированной до зеркального блеска плиты черного камня, за каким-то лядом вставленного в раму рунами.

Ветер от камня веял потусторонний — именно такой выпускала в реальный мир магия некромантов. Вот только жуть он больше не нагонял, скорее успокаивал.

— Действительно. Чего это я всполошился? — ответил Женька незримому собеседнику. — Живу в долг, люблю сестру Смерти, а веду себя… — договаривать он не стал, его и так поняли.

По пещере пронесся хрустальный перезвон — словно смех. Ощущения он рождал странные, чтобы не сказать больше, но приятные, наполняющие покоем и уверенностью. Сердце успокоилось, дышать стало легче, и даже рана принялась затягиваться. Некоторое время Женька вглядывался в орнамент, идущий по раме, затем мотнул головой, сбрасывая сонную одурь — а он-то полагал, будто заснуть во сне вряд ли выйдет — и заставил себя отступить: хорошенького понемногу, как говорится. Он явился сюда, заявил о себе, судя по всему, — раз не прикончили на месте — все сделал правильно. Но вряд ли он стал своим для той стороны.

«Для нас все — свои», — донесся до него то ли отголосок собственных мыслей, то ли действительно голос, но потусторонний, не живого человека. Женька попятился.

Оставаться в зале дольше не хотелось. Только куда идти? Отсюда выводили сразу несколько коридоров и дверей, оказавшихся запертыми.