Аспирра: таланты Мудреца

Очень хотелось пить…

— Ты молодец, Йерра, даже смогла меня задеть, — впервые похвалил меня Сэйдан. Покачнулся, будто пьяный, и примостился рядом со мной, тяжело дыша. Рана на его груди — всего лишь тонкая продольная царапина. — Но не расслабляйся. С каждым днем будет только сложнее.

Его слова поначалу меня осчастливили, а потом будто что-то по лицу ударило.

— Ты решил из меня всю душу вытрясти, я права? — Щеки пылали, пот продолжал стекать по вискам.

— Лучше я, чем кто-то другой, — сказал наемник.

— Сомнительное счастье, — фыркнула я.

— Завтра попрошу Сезарию, чтобы грудь тебе бинтами перевязала.

— Это еще зачем?

— Мм… — И он снова прописал мне подзатыльник, но на этот раз слабый, будто для вида, не желая причинить боль. — Если груди болтаются, как два мешка, это мешает в бою. Тебе — мешает.

Я промолчала, не зная, смущаться или злиться. Капитан «Барракуды» издал звук, отдаленно похожий на издевательский смешок, после чего у меня невольно возник вопрос: почему если «мешает», он не предложил сделать этого раньше?

— Я сделаю все, чтобы ты стала достойна своего меча, — вдруг задумчиво пророкотал Сэйдан.

И это отвлекло меня от стыдливых мыслей.

— А чего в нем особенного помимо того, что он принадлежал отцу? — выпалила я, обрадовавшись новой возможности поговорить о семье.

Этот вопрос не давал мне покоя с того момента, как дядя появился на палубе «Аспирры» с таким же клинком. Ведь даже в Кайшене на меня смотрели косо: у всех, кто ходил при оружии, были рапиры и сабли, а у меня меч — северный, тяжелый и грубый, сделанный на старинный манер.

— Мы с Гваром были еще мальчишками, когда твой дед собственноручно выковал нам эти мечи, прежде чем отправить в море, — издалека начал Мелькихор. — В те годы кузнеца лучше не сыскать было на берегах Нармового моря.

— А дед-то сам жив? — Раз Гвар Мелькихор, по мнению брата, кормил рыб, спрашивать про него не стоило.

Один из моряков подошел к нам и передал дяде флягу, до краев наполненную водой.

— Твой дед, Фельдсвар Мелькихор, еще нас всехпереживет, — будто с сожалением пришикнул Сэйдан, откупоривая крышку. — Прыткий ум, твердая память, не говоря уже о… — И он вдруг принялся пить, прервав себя на полуслове, жадно булькая и глотая.