Алмазный меч, деревянный меч

Нодлик швырнул ему вожжи (ловко угодив при этом концом одной из них Троше в глаз) и перелез с козел внутрь фургона. Был он высок, но весь какой-то нескладный, костлявый, изломанный, с длинной унылой физиономией, оживить которую не мог никакой грим. Лоб жонглера покрывали многочисленные ало-синюшные прыщи; редкие волосы, пегие от седины, висели сальными сосульками - а ведь Нодлику по людскому счету исполнилось всего тридцать пять!..

- М.., уже встаем?.. - осведомился хриплый голос, как будто бы принадлежавший женщине.

- Эй, стерва, мой завтрак готов?

"Стерва" было у Эвелин самым ласковым словом для Агаты.

- Она чистит котлы, подружка, - счел нужным заметить Кицум.

- Ну ты и козел... Нашел, что ей поручить... Пусть бы Онфим ей еще и за это всыпал - все развлечение...

Эвелин выбралась из-под пары одеял - в отличие от Агаты, довольствовавшейся какими-то лохмотьями, у всех прочих, включая Трошу, одеяла были нормальные, господа Онфимы понимали, что от простуженного артиста толку мало.

Однако мысль о том, чтобы поделиться теплом с Нелюдью-Дану не пришла в голову даже простодушному Троше. Собственно, в этом смысле он ничем не отличался от остальных.

Агата дернула щекой.

"Они все просто грязные свиньи. Грязные, пьяные, совокупляющиеся свиньи. Свинья может опрокинуть Дану в грязь, но истинный Дану никогда не обернет свой гнев против нее", - хотя, по правде говоря, сия сентенция, извлеченная из Atann-eeuy Akhimm, Тан-эу-Ахим, если писать примитивными людскими буквами, Царственного Шестикнижия, последнее время что-то перестала утешать Агату.

Теперь все обитатели первого фургона были в сборе. Кицум, Нодлик, Эвелин, Агата и Троша, сидящий на козлах. Позади тащился второй фургон их цирка - существенно больше и богаче. Полог над ним был новым и прочным, без единой прорехи.

Там ехали сам господин Онфим-первый, Еремей - заклинатель змей, братцы-акробатцы и Таньша - Смерть-дева, как прозывали ее ярмарочные зазывалы. Сам господин Онфим, как и положено хозяину, занимался сбором денег и раздачей жалованья. Его единоутробный брат Онфим-второй сидел в Ежелине, отправляя посредством почтовых заклятий брату известия, где и когда будет выгоднее всего устроить представление.