Олимпиец

— Я не на тебя злюсь, Цербер, — Аид привычным жестом почесал пса за ухом. — Просто сегодня день такой.

Цербер почувствовал в его голосе усталость и поэтому решил утешить хозяина единственным известным ему способом. Облизав лицо.

За первой головой потянулась вторая, а затем и третья. Огромный пес гавкнул и, радостно виляя хвостом, полез на колени, сшибая со стола бумаги и письменные принадлежности.

— Эк ты вырос, — усмехнулся Аид и потрепал его по холке. — А ведь раньше я тебя на руках носил. А сейчас уже не подниму.

Растолстел ты, старина.

Цербер хотел было возмущенно гавкнуть, но тут до него донесся отдалённый шум. Он навострил уши.

— Что такое, мальчик? Ты что-то услышал?

Внезапно пёс взвизгнул, мигом слетел с коленей Аида и забился под стол. Его хвост дрожал, а морды спрятались между мелко дрожащих лап. Кто бы к ним ни приближался, Цербер был испуган.

Пол содрогнулся. До Аида донесся звонкий звук шагов, а затем…

Бам!

Огромная каменная дверь в полтонны весом слетела с петель, проехалась по шерстяному ковру с изображением Цербера, держащего кости в зубах, и остановилась прямо у рабочего стола, за которым и сидел потрясенный Аид.

Следом за дверью в помещение ворвалась миниатюрная брюнетка на каблуках, в коротком черном топике и порванных на коленях джинсах. Ее длинные распущенные волосы развевались на ветру, а изумрудные глаза метали молнии.

— Ты совсем охренел, кретин?! Тупица! Имбецил! В каком веке ты, мать его, живешь, а? Точно не в моем!

— Это была моя любимая дверь, — тяжело вздохнул Аид и поднял глаза на пришелицу.

— Доброе утро, милая.

— Милая? Милая? — прошипела ему жена. — Будет тебе «милая»!

Персефона пронеслась по комнате, сшибая по дороге мебель, и, оказавшись у стола, со всей силы долбанула по нему кулачком. Исписанные бумаги взмыли в воздух, а папки со свитками с шумом разлетелись по всей комнате.

— Послушай, Перс, — попытался решить дело миром Аид. — Я знаю, ты злишься, но…

— Злюсь? — еще больше рассвирепела Персефона и ткнула указательным пальцем ему в лицо.

— Ты, тупой ты мужлан, даже не представляешь, КАК я могу злиться! — она выдохнула. — И как кто-то с твоими мозгами мог так облажаться? И чем ты, мать его, думал? А? Точно не головой!

Персефона отступила на шаг и с размаха врезала ногой по столу. Тот жалобно скрипнул и едва не развалился, чтобы через секунду, словно в ответ, из-под стола раздался короткий и очень несчастный скулеж.