Вальс. Том второй из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

Так на него обозлился, что и про Медведицына, рядом сидящего, забыл. Захотел понять, разобраться. Прицелился хорошо, из ухо-глаза тонкий-тонкий жгут паутинки свернул, быстро сделал опять жалом — и выстрелил, и воткнулся ему этим жалом, как раз за ухом, под бугорок, есть там такой…

И такая тоска смертная на меня через ту паутинку навалилась, тоска, ненависть и усталость! И боль…

И за невинно погибших домашних боль — а как они думали, ежели взрослые мужчины ушли в Белую Армию, а деньги и продукты слали своим домашним на Красную сторону, что, кто-то в рыцарей играть будет? В заложники, в каземат, и, так как не сдались, оружие не сложили — и расстрелять, и совсем уж не невинно, и вот уж конкретно на тебе, твоём батюшке и братьях, беляках кровавых, ещё и их кровь!

И за то, что в Крыму после ухода белых творили и крымские татары, и махновцы, и, чего греха таить, латыши-чекисты — ну а что ты хотел, ты же не эмигрировал, ты же сам в Крыму остался с полусотней таких же, как и ты, отморозков, ведь ты сам то на татар в форме красноармейцев, то, одевшись татарами, на рабочих, ты же от Керчи до Феодосии кровавой метлой гулял, стравливая всех между собой, а награбленное — всё бывшим, типа в помощь… Но ведь именно за эту помощь, именно за награбленное их потом и считали бандитами, именно за это и резали, ведь вещи, они чаще вещдок, чем просто имущество!

И ты из Крыма сбежал аж через полгода, когда от твоей лихой бандитской полусотни вас оставалось семеро, а через море перешли-выжили с тобой четверо, и к слащёвцам ты ведь не сам, не по движению души, а как шпион румынской разведки, и то, что тебя под колпак взяли, шагу без надзора ступить не давали целых восемь лет, только это тебя и спасло! Нет, не потому, что ты так хорошо прикидываться стал, а потому, что к тридцать третьему ты уже и сам что-то видеть и понимать стал, да и интерес к делу порученному перешёл в азарт, а потому вредить и гадить просто поостерёгся.

И старые мои сослуживцы, бывшие взводные мои бойцы, уже большие Краскомы, тебе поверили, и проснувшейся искре каза́ка обрадовались, и с тридцать восьмого учить стали.