Вальс. Том второй из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

И во время Отечественной ты же сначала всё рвался чем-нибудь подгадить, а когда не смог, потому как понял, что немец пришёл тупо всё уничтожать, а не освобождать — вот только тогда решился ты на Преображение, геройски погиб, а по сути опять сбежал, струсил, смимикрировал, хотя, если в действительности, то остатки полка от уничтожения ценой одной своей жизни спас…

И вот окунувшись в это, как-то за один только миг всю душу Тимофея понял, увидел, познал, разобрался — и задохнулся. Задохнулся от того, что при их укладе, их традиции, их дворянском взгляде на мир никого ниже "крепких хозяев", кулаков, если по-красному, оказывается, и видеть-различать было постыдно! А каково мне, а каково большинству, а ведь грань между кулаком и бедняком она такая шаткая, хоть меня возьми: когда я в Миллерово приехал да ту самую, самую первую в моей жизни, Силу нашёл, я ведь даже не понял, отчего вдруг за два года кулаком стал, думал, вода такая волшебная, всё хотел больше воды, хотел всем помочь — вот так источник Силы водой и затопил-вымыл, и через шесть лет опять был гол как сокол, такой же, как и пришёл в первый день тогда в Миллерово.

Только уже без Силы — и без средств, и без земли, и без дома…

И решился я, и свернул всё своё, личное, наболевшее, за Германскую войну пережитое, за тот кровавый отступ на Дон выстраданное, за гибель жены и доченек выплаканное, и немца, на родные хаты и поля наступающего, и старши́ну казачью, нас всех скопом не то, что предающую — истребляющую, и тот злой хутор с упырями под Гундовровской, и Марьяновку под немцем и под беляком, и его самого, от нижних чинов нос воротящего, и монастырь… И как сами тогда, монахи, когда слышали марш Первой Конной, не хотели, но подпевали "Помнят псы-атаманы, помнят польские паны Конармейские наши клинки!"

И врезал ему всем этим, прямо в корень души, в основы памяти, чтоб знал, чтоб помнил, чтоб забыть никогда не смог, что вины за единую кровиночку пролитой казачьей крови вся его мерзкая душонка за столько-то лет не избыла, не искупила, прощенья не выпросила!

Врезал — и даже сам испугался: побелел Тимофей, губы посерели, глаза закатились, дыхание прервалось, захрипел, и по стулу под стол сполз.

Я сперепугу уровень Силы проверять стал — а у него целых три Образа, четыре банки. И одна почти полная, три почти в ноль, а одна полная. Так что рассосётся, разойдётся Сила по банкам, поднимется: я ведь ему тело не повреждал.