Оригинал. Рассказ

«Полагаю, размеры этого ящика представляют собой то, через что мне нужно будет пролезть?»

Она причудливо сложила губы и выпустила дым квадратом, а не кольцом, а затем ещё один, прошедший через первый. – «Куб со сторонами около тридцати сантиметров?»

«Тридцать один сантиметр и пятнадцать миллиметров, если быть точным», – сказал Шульгин, поднимая деревянный ящик; он не переставал наблюдать за необычным квадратом дыма, дрейфующим в пространстве.

«Почему я должна делать работу за вас?» – тихо, почти про себя, спросила Татьяна.

Фабрициус нервно почесал нос и уставился в пол. Шульгин поставил ящик на стол. Татьяна жадно наблюдала за ним. Она небрежно держала бутылку в руках, но в любую секунду могла разбить её о печь и молниеносно перерезать горло обоим мужчинам … «Научный сотрудник», как же!

Татьяна подумала, что вот сейчас Шульгин проявит себя: расстегнёт кобуру, и наставит на неё оружие. Вместо этого «учёный» молча сунул руку во внутренний карман своего пальто и достал маленький конверт. Он молча протянул его Татьяне.

Она отставила бутылку, сделала ещё одну затяжку, облизала пальцы, потушила самокрутку и вернула окурок за голенище сапога, а затем взяла у Шульгина конверт.

Внутри было четыре фотографии. Снимки голов, но явно не портреты с Лубянки или из лагеря. Отец и мать Татьяны, её старшая сестра и младший брат. Они выглядели старше, чем, когда она видела их в последний раз, но на их лицах не было заметно признаков боли или страха.

«Они не в лагерях, они не заключённые, они продолжают жить своей жизнью», – сказал Шульгин.

Он улыбнулся, но глаза его были холодны. Не смотря на его погоны, Татьяна прекрасно знала кто он такой на самом деле. Весь этот трюк с фотографиями её близких был ничем иным как немой угрозой относительно того, что случится с её семьёй, если она не согласится делать то, что хотели от неё Шульгин и Фабрициус. Это был неизменно эффективный приём, рычаг, вставленный в нужное положение в нужное время. Всегда надежный, способный сдвинуть с места весь мир или же только отдельно взятого человека-шестерёнку.

«А после?» – спросила Александра. «Вернёте меня сюда, досиживать мою десятку?»

Она была приговорена к десяти годам лагерей, но знала, что вряд ли её когда-нибудь освободят. Каждый здесь получил по десять или двадцать пять лет срока, но первое было условностью, что просто означало «по меньшей мере десять лет»; любой, кому залепили двадцать пять, осознавал, что фактически это был смертный приговор.