Повесть утраченных лет. Часть первая.

Но под давлением матери он иногда проводил со мной время и читал на ночь. Пускай это и были отнюдь не сказки – отец считал это бесполезным для нас чтивом. А вот древние свитки – совсем другое дело. Их содержание помогало отцу легче разобраться в тех или иных знаниях. А я с легкостью засыпал под его монотонный бубнеж. Отмечу, что всё мое детство и юность прошли в окружении свитков - отец с ранних лет готовил меня к принятию титула советника.

Не скажу, что у меня было счастливое детство. Из воспоминаний того времени у меня остались только тексты тысячи свитков, и тяжелая рука отца.

Строгость и жесткость в воспитании находили свое воплощение в рукоприкладстве.

Так продолжалось до моего двадцати пяти летия, пока отца не сразила болезнь, которая затем приняла образ смерти. Титул советника наконец перешел ко мне, его единственному наследнику. Не сказать, что я был этому рад – после всех отцовских нравоучений, я совсем не хотел идти во власть.

Что же я получил на новом посту? Ежедневные посиделки в окружении других советников: распитие чаев, да обсуждение общественных проблем города, разобраться в которых без точного знания всех тонкостей законов было практически невозможно.

Да и сами законы были писаны небрежно. Границы их действия были столь размазаны, отчего попасть в темницу мог любой житель города, включая даже самого Риши. Многие говорят, что законы писаны для простого народа, но я с этим не согласен. Законы писаны для власти, чтобы та могла очернить любого, кого считала неугодным. В это число попала и моя дорогая жена Уруми.

Опыт советника при дворце поддерживал во мне огонь презрения к этой власти, к остальным советникам, к дворцовым прихвостням. За что? За написание сотни безумных законов, за бессовестные действия в отношении других, за роскошную жизнь во времена, когда народ бедствует и страдает. Кроме того, я презираю себя за то, что трусость не позволяет мне выступить против всего этого безобразия. Уруми была ни в чем не повинна. Она – чистейший человек, ничем и никем незапятнаный, но кто-то солгал о её связях с предателями Риши Чатурде – бывшей главе города.

За ней пришли и насильно увели во дворец, где пару дней содержали в темнице, а вскоре, казнили как изменника. И я никак не мог этому воспротивиться. Да и Уруми понимала всю мою скованность.

Наш восемнадцатилетний сын Манотар, названный в честь двадцать второго правителя города Гомантунагары, остался без матери, но кроме меня это никого не заботило. Да и, видимо, не должно.