Искоренитель

Ефимий тут же предложил на мельнице укрыться, что разрушенной громадой в пурге чернела, а я и согласился, ибо уже ног не ощущал и голову даже под епанчой кожаной вымочил.

Мы с тракта свернули, и постройки около мельницы обнаружили, которые, как оказалось, к лесу прилегали, коего совсем распознать в свистопляске этой не получилось. Коней я под навесом куцым привязал, а сам в лес попёрся, дровишек на костерок маленький собрать да зверушку какую притихшую с арбалета прикончить. Однако не вышло ничего: твари лесные явно сапожищ офицерских испугались, а ливень проклятый каждую веточку насквозь промочил, отчего пламя разжечь едва бы получилось.

 

К Ефимию я воротился как небо чёрный, зубами чокая и пузом урча, будто кочка на болоте. 

Сарай почти сухим оставался – крыша ладно сделана была. Пока я солому в кучу сгребал и трутом подпаливал её, вояка на мельницу отлучился и корзин несколько с мебелью сломанной приволок.

Горячий костёр согревал уставшие кости и сушил всюду наваленную солому, которую подальше от огня убрали.

Офицер достал вяленого мяса, и мы весело животы взялись набивать, водой с крыши запивая. За стенкой скотина траву жевала, снаружи дождь стучал, а где-то в полях леший бесновался, наверное, от ненастья сбежать не успев. 

После кушаний нехитрых я тоже на мельницу сквозь силу сбегал да всю утварь в наше убежище снёс. Затем взобрался в кучу сухой соломы, меч вытащил и заправил его как следует, с офицером перешучиваясь. 

В конце концов, усталость своё взяла.

Уютно съёжившись в тёплом уголке, я скоро ко сну отошёл, непогодицу браня и ветра завывания отказываясь слушать. 

Рассвет солнцем жарким встретил. 

В кибитке было душно и разило вином, будто поутру от забулдыги деревенского. Видать, офицер воду вместо выпивки в бурдюк закупорил, да из-за дежурства не стал вино на ночь хлестать, попросту под ноги вылив. Сам же вояка снаружи скакунов кормил и нагрудником гремел, словно подгоняя ремни ослабшие к бою.

Я вышел на воздух.

Всюду, насколько хватало глаз, были степи. Лишь местами темнели мелкие лески и хаты давно оставленные, что война опустошила. В траве резвились птицы, мыши полевые, а где-то далеко вроде бы пёс лаял, хотя селений поблизости не имелось совсем.

Ефимий меня радостно приветствовал, указывая на свежий костерок около мельницы: 

– Утра доброго, Мстислав! Вон, зайчишку из штуковины вашей странной подстрелил.