Я, маг!

- Как так получилось, что ты, женщина, заправляешь постоялым двором? - спросил Харальд, набравшись смелости. - Насколько я знаю, это мужское дело.

- Мой муж умер два года назад, - Дина вздохнула. Крупная грудь под темно-синим платьем поднялась и опустилась, заставив юношу судорожно вздохнуть. - Это был его постоялый двор.

- Вот как, - Харальд задумчиво почесал подбородок.

- Муж был стар, когда я вышла за него, так что я не очень жалею, - улыбка Дины в вечернем полумраке показалась особенно красивой. - А вы, молодой господин? Вы откуда? Я понимаю, что хорошая хозяйка никогда не задаст такого вопроса.

.. Но надеюсь, вы не обидитесь.

- Нет, - Харальд вдруг ощутил желание выговориться, рассказать обо всем. Долгое время он переживал неудачу побега в одиночку. В этот момент понял - дальнейшее молчание сведет с ума.

- Я ушел из дома, - сказал он, попытавшись улыбнуться. Улыбка вышла кривой, фальшивой. - Сбежал от родичей. Улизнул, чтобы стать магом. И теперь сижу здесь, и время идет просто так, впустую.

Я не могу идти к цели, и от этого мне плохо... 

- Ничего, молодой господин, все будет хорошо.

            Он скорее ощущал, чем слышал или видел, как она поднялась, подошла сзади. Теплое дыхание обдало шею, заставив мурашки побежать по коже. Ласковые руки обняли за шею, полные груди прижались к спине.

            Страстный шепот обжег ухо:

- Пойдем. Все будет очень хорошо... 

            Все действительно оказалось очень хорошо.

Харальд имел кое-какой любовный опыт; братья как-то решили сделать его мужчиной, приведя для этой цели дворовую девку, и сами наблюдали за процессом, хохоча и гогоча. От того случая запомнился стыд, да еще какое-то болезненное, неестественное наслаждение.

            С Диной все получилось совершенно иначе. Она была жадна, как только может быть жадна женщина, долгое время не видевшая мужской ласки; она была страстна, как кошка, и она была умела и осторожна.

            Харальд упал в темное море нежности и страсти, в пучину, пахнувшую женским телом. Мягкие, ласковые волны баюкали его до рассвета, а когда он вынырнул, то все тело оказалось сплошным воспоминанием о счастье. Блаженство плавало в крови, затуманивало разум, а тело пребывало в сладком изнеможении.

            Он потерял счет дням.