Запределье

Если старуха и впрямь сидит тут пятьдесят лет… Не приедут к ней никакие внуки, это понятно даже ежу, тому самому, с которого настригли колючек на придверный коврик.

– Ладно, хорошо. – Деваться было некуда. Оди смотрел поверх плеча старухи, чтобы не было так жалко её, заброшенную, полвека сидящую в мёртвой деревне и пекущую пироги для внуков, которые никогда не появятся. – Схожу посмотрю на этот… тот край.

– Походи по нём, – назидательным тоном велела старуха. – Раз сем-восем туда-сюда пройдёшься за мостками – услышишь.

А я покуль своими делами займусь.

Оди поморщился, хотя и ожидал услышать какое-нибудь ненужное наставление, развернулся и почти уже было вышел в двери, но задумался, замешкался и наконец произнёс полуутвердительно-полупросительно:

– Кошку возьму.

– Возьми. – Старуха теперь говорила неприветливо, нетерпеливо. – Живо справишься, нет? Мне ещё до лесу идти, обабки там уродили, наряженные стояли, думали, не угляжу их, а я углядела, углядела.

Не на ту попали.

– Это что, грибы? – удивлённо пропыхтел Оди, выколупывая из-под кушетки кошку. Та шипела и отмахивалась сразу двумя лапами. – Зачем вам грибы?

И прикусил язык. Зачем-зачем, насолить впрок, небось. Для внуков, которые никогда не приедут. Интересно, где она берёт припасы, если торчит в деревне все эти годы? Ту же соль, например, и муку на пирожки?

Ведьм выпрямился, едва не свалив зажатым под мышкой посохом зеркало в плетёной раме.

Белая кошка повисла на другой его руке, как мрачное, увесистое и до поры притихшее полотенчико. Но подрагивающий хвост, спазматически растопыренные лапы с выпущенными когтями и яростный блеск жёлтых глаз сулили Оди в лучшем случае расцарапанные руки, а вполне возможно – и набитое лицо.

Типичная дружелюбная карельская кошка.

Оди буркнул ей в морду заклинание связки с мамой-природой и, не глядя на старуху, вышел из комнаты.

***

Ведьм шёл к северной части деревни, поднимая ногами клубы пыли и тревожа напа́давшие на дорогу ольховые листья, золотые, словно монетки.

Оди невыносимо желал оказаться сейчас как можно дальше от Кыссайлы, где-нибудь в тёплой кофейне при департаменте ведьмовства и бесогонства. Впервые – вовсе не потому, что запах кофе с корицей был одним из немногих доступных некрологическому обонянию, а просто потому, что ему было страшненько.