Ласточкин хвост

— Я не с проблемой, — Гёделе мотнула головой, прижав застывшие руки к груди, — я по Праву.

Она замерла, ожидая ответа. Змейка страха скользнула меж лопаток. Девочка знала, что согласно древней традиции, любой Пробуждённый обладал правом избрать наставника. Для этого следовало постучать в его дверь и заявить о даре. Так поступали сотни лет назад, когда магия была уделом избранных, а не проклятием, как сейчас. Задолго до университетов и теории шрафта, что объясняла собой всё недоступное. Туда, где постигали магию взрослые, ей был заказан путь.

— Абсурд, — после долгого молчания бросил Рейнарт. — Ты же не хочешь сказать, что пережила Всплеск в свои... сколько тебе там?

— Тринадцать.

— Тринадцать! — От хлопка ладони задрожало стекло. — Думаешь, я поверю? Кто тебе рассказал об этом месте? Ну? Чего молчишь?

Гёделе закусила губу. Часто моргая, она старалась смотреть мимо окна — прямо в каменную стену, что отзывалась ледяным спокойствием.

— Это важно? Я слышала, вы раньше помогали Департаменту в расследованиях.

Слышала, вы были лучшим в своём деле... Наверное, то было раньше.

И кто её тянул за язык? Гёда тут же пожалела о брошенных словах, но поворачивать было поздно. О том красноречиво сказал тон ван Адденса, когда он заговорил.

— Верно, то было раньше. Раньше и детям случалось переживать Всплеск. Но не теперь. В наш век даже Право утратило силу за ненадобностью. Уходи. Не заставляй повторять.

Слова прозвучали глухо. Он не затворил окно — просто растворился во мраке дома, а Гёделе опустилась на крыльцо.

Окликать не стала — что толку? Прижав колени к груди, она тихонько раскачивалась, словно маятник, и отражение в глубокой луже качалось вместе с ней.

Удивительно, но ни злости, ни отчаяния Гёделе не испытывала. Даже холода, который исчез. Прислонившись спиной к шершавой двери, она мысленно считала падавшие с карниза капли. Они были лишь формой, которую принимала вода, срываясь с края. Огонь, сожравший лицо Юпа, тоже был формой, которую принял её страх при Всплеске. Однако сейчас она не чувствовала ничего.

Ничего, что могло принять форму, направив поток шрафта в нужное русло.

Закрыв глаза, Гёделе нырнула в пустоту. Мимо неё проносились образы и звуки: звонок трамвая, газетное фото, сумасшедшая нищенка, — всё, что олицетворяло собой этот день, растворилось, подёрнувшись дымкой. Не было тревог и волнений, как не было домов и мокрого крыльца. Только пустота, гостеприимная хозяйка, которую хотелось обнять, и Гёделе потянулась вперёд.